Созерцание продолжалось недолго — мертвую тишину вспороло ровное гудение, над развалинами храма скользнула черная хищная тень, зазевавшийся разведчик запоздало сообразил, что стоит на открытом месте, а воздушные ищейки, в отличие от этой странной девицы, далеко не слепые. Оставался единственный выход — фантастический, но единственный… Не теряя времени на дальнейшие размышления, Смит опрометью бросился под сень Древа жизни.
Он стоял в самом центре прихотливого узора, отделенный от залитого солнцем двора ажурной завесой бронзовых веток и листьев, стоял в страстном ожидании чуда — и чудо произошло. Мир за пределами черно-белого островка тени поплыл, подернулся рябью, а потом успокоился в новом, преображенном виде. Это было похоже на фокус, на оптическую иллюзию. Смит не заметил никаких скачков, затемнений; у него было ощущение, что там, снаружи, за бронзовой решеткой висит огромный панорамный экран и кто-то плавно сменил одну картинку в проекторе на другую: иссохшие, залитые солнцем руины Иллара — на тусклый, плохо прорисованный сельский пейзаж. Судя по серому, сумрачному освещению, в новом мире, похоже, был вечер; сквозь густой, почти вязкий воздух виднелись аккуратные кроны деревьев и густо усыпанная цветами трава. Все это казалось придуманным, нереальным, сильно смахивало на какой-нибудь буколический гобелен.
На фоне гобеленовых сумерек белым пламенем сверкала знакомая фигура, наконец-то обретшая четкие контуры. Судя по выжидательной позе, девица ничуть не сомневалась, что галантный кавалер последует за ней и сюда, к черту на рога. Смит с удивлением понял, что полез бы под бронзовую крону древа жизни и без всякой крайней нужды извечное любопытство не позволило бы ему оставить столь странные события без разъяснения.
Девушка буквально светилась; очень хорошенькая и чуть нереальная, она была единственной яркой деталью сумеречного пейзажа. Смит шел, не отрывая глаз от этой сверкающей белизны, шел как зачарованный, он даже не заметил, как сделал первый шаг.
В мягкой темно-зеленой траве бледно светились маленькие, на невысоких стебельках цветы, по такой траве ступали ноги боттичеллиевских ангелов. Босые ступни девушки, ступающие по бархату травы, сверкали ослепительной белизной, единственным ее облачением были длинные, почти до пят, волосы — королевская мантия, сотканная из переливающейся пурпуром тьмы. Новоявленная святая Инесса смотрела на приближающегося Смита, чуть изогнув в улыбке бледные губы, огромные глаза горели холодным голубоватым огнем. Слезы, испуг — все это осталось в том, далеком мире.
— Теперь моя очередь быть провожатой, — улыбнулась она, беря Смита за руку. Способ общения остался прежним: невероятная абракадабра слов — и пронзительный взгляд опалесцирующих глаз, вливающий их смысл прямо в мозг.
Провожатая? Куда — провожатая? Смит не стал задавать никаких вопросов — этот тусклый, неподвижный, словно заколдованный мир не располагал к беседе. А вопросов было множество. Вот, скажем, почему внизу, у земли, — серенькие вечерние сумерки, а в небе — беспросветная тьма, черная бездна глухой, беззвездной ночи?
Видимость была метров двадцать, не больше; деревья, кусты, усыпанная цветами трава, снова деревья — все это выступало из туманного полумрака, чтобы через минуту скрыться за спиной в таком же полумраке. Смиту начинало казаться, будто он забрел ненароком в чей-то плохо освещенный сон или стал живым элементом тусклого, поблекшего от времени гобелена. Да и девушка эта, завесившая свое сверкающее, изумительное тело по меньшей мере необычной мантией, она тоже выглядела не очень реально, тоже походила на какую-нибудь волшебницу, вытканную на все том же гобелене.
Освоившись немного со странной обстановкой, он начал замечать в кустах и за деревьями неясное шевеление. Какие-то пугливые, осторожные существа возникали где-то на самом краю поля зрения и тут же исчезали, не позволяя себя разглядеть. Стеснение в спине, неприятный холодок в затылке — все эти признаки говорили Смиту, что кто-то за ним подглядывает. В конце концов он увидел одного из соглядатаев — маленький темнокожий человек стоял в просвете между деревьями; поймав на себе взгляд Смита, человечек исчез, как сквозь землю провалился.
Теперь, когда Смит знал приблизительный облик чрезмерно любопытных аборигенов, он замечал их часто и без особого труда. Тощие, низкорослые люди с большими скорбными глазами на перепуганных лицах, они шныряли в кустах, выглядывали из-за деревьев, а заметив, что обнаружены, мгновенно скрывались из виду. Смит слышал шорох шагов, а пару раз уловил даже шепот. В тихих, как шелест листьев, звуках чужой, непонятной речи с неожиданной ясностью чувствовалось предупреждение. Кого предупреждали эти люди? О чем? Предостерегающий шепот, маленькие пугливые люди, прячущиеся в кустах, подглядывающие из-за деревьев, тусклый, как на старом гобелене, пейзаж, боттичеллиевские цветочки под ногами… Бред, полный бред. Кошмарный сон, остается только проснуться.
И все же любопытство взяло свое.
— Куда мы идем? — спросил он и поразился, услышав, насколько сонно звучит его голос.
Девушка поняла вопрос, из чего следовало, что она либо знает язык Смита, либо может воспринимать его мысли без всякой игры в гляделки.
— К Тагу, — сказали сверкающие глаза, — Таг тебя желает.
— Какой еще Таг?
В ответ фея сумеречного мира разразилась длинным, без единой запинки монологом. Слушая гладкие, как галька, обкатанная водой, фразы, Смит не мог отделаться от тягостного подозрения, что эта речь произносилась уже много раз, что ее слышали многие люди, которых «возжелал Таг». А где они теперь, эти люди? Что с ними случилось? Тем временем девица заливалась соловьем.
— Много веков назад Илларом правил великий король Иллар, чьим именем назван этот город. Иллар был могучим волшебником, однако даже его могущества не хватало для выполнения всех его желаний, так велики они были. Тогда посредством магического искусства он призвал из предвечной тьмы Тага и заключил с ним договор. По условиям договора Таг ставил всю свою безграничную силу на службу Иллару до скончания дней Иллара, взамен же Иллар обещал сотворить мир, дабы служил тот мир Тагу обиталищем, и населить тот мир людьми, рабски преданными Тагу, и дать Тагу жриц, дабы ему служили. Этот мир — мир Тага, я — жрица, одна из последних из долгой череды женщин, рожденных в услужение Тагу. А лесные люди это его… его низшие слуги.
Я говорила тихо, чтобы не подслушали лесные люди, ибо для них Таг — творец вселенной, ее начало и конец, средоточие всей и всяческой жизни. Но тебе я поведала правду.
— Так чего же Таг от меня хочет?
— Слуги Тага не могут обсуждать дела и желания Тага.
— Ну а потом? Что с ними потом-то происходит, с людьми, которые понадобились Тагу? — не унимался Смит.
— Об этом ты спросишь у Тага.
В знак того, что вопрос исчерпан, потомственная жрица отвела глаза и оборвала ментальный контакт настолько резко, что у Смита закружилась голова. Беседа начисто отбила у разведчика охоту спешить на подозрительное свидание; если раньше он шел бок о бок со своей спутницей, то теперь уныло тащился сзади. Дремотное состояние отступило, сменилось острой тревогой. Эта, с бельмами, ведет тебя прямо к черту в пасть, а ты и раскис, идешь за ней, как младенец за нянькой, слюнявчика только не хватает. А и точно, кто он такой, этот самый ее Таг, если не черт? Черт и есть. Вспомни, как она заманила тебя в эту свою темную дыру. Жульничеством, грязным шулерским трюком.
А сколько таких трюков у нее в запасе, таких и еще похуже?
Вырваться из этих пальчиков ничего не стоит, главная ее сила в глазах, не смотреть в глаза — и все будет в порядке. А в крайнем случае посопротивляемся, тоже мне, великая гипнотизерша нашлась… Лесные люди прятались за кустами, бегали, переговаривались, в их шелестящем шепоте все явственнее слышалось предостережение. Прежде этот мир был просто тусклым и темным, теперь он казался угрожающим, смертельно опасным.
Думай не думай, а что-то делать надо. Смит остановился и вырвал руку из тонких, легко разжавшихся пальцев.
— Никуда я не пойду!
Девушка повернулась, взмахнув роскошным шлейфом темно-пурпурных волос, и выплеснула поток непонятных слов, однако Смит предусмотрительно отвел глаза, а потому ничего из этой страстной тирады не понял. Решительно развернувшись, он зашагал назад. Девушка что-то крикнула, в высоком кристально чистом голосе звенела та же предостерегающая нота, что и в шелестящем шепоте лесных людей, однако Смит продолжал шагать, не совсем, правда, понимая, куда же, собственно, он направляется. Девушка засмеялась, звонко и чуть презрительно; даже затихнув, этот смех продолжал звучать в его мозгу.
Чуть погодя Смит опасливо оглянулся, почти уверенный, что увидит в сумраке белый огонь задрапированного волосами тела, но на тусклом буколическом гобелене не было никаких персонажей — ни пастушков, ни пастушек, ни волшебниц.
На него навалилась ватная тишина, не нарушаемая даже перешептыванием в кустах: лесные люди последовали за жрицей своего бога, оставив пришельца в полном одиночестве. Смит шагал по темной бархатистой траве, давил тяжелыми походными сапогами трогательные головки цветов и все сильнее сомневался в собственном психическом здоровье. Одолеваемый такими мыслями, оглушенный тяжелой предгрозовой тишиной, он шел и шел в отчаянной надежде найти выход из этого бреда.