Музыка, та самая… ноты, привезенные из Вены… дитя, наполовину ангел, потому что человеку такой дивной гармонии не создать, такую гармонию можно лишь подслушать на небесах!..
Левушка и сам не заметил, как перешел на скорый шаг.
Дом, где он оказался, был богато убран, огромен и пуст. Музыка, созданная юным ангелом, распахнула перед Левушкой все двери, и он спешил по анфиладе, слыша ее все отчетливей.
Последняя дверь была закрыта – но именно за ней творилась гармония божественного отрока…
– Моцарт! – вспомнив, воскликнул Левушка. И протянул было руку…
Но наваждение было не всесильным, он вспомнил, куда угодил.
Полоснув по стулу клинком, он выдрал квадрат ткани и сквозь этот квадрат взялся за дверную ручку.
За дверью была большая гостиная – такая, чтобы полсотни гостей чувствовали себя уютно. И совершенно не тронутая вороватыми руками – и вазы стояли, и канделябры на консолях, и всякие прочие бронзы, пусть запыленные, никто не уволок. И это было странно – дом-то стол открытый, впрочем, Левушка забежал в него с заднего двора и, возможно, по горячим следам продавца, имевшего ключ…
В глубине гостиной было возвышение – в две небольшие ступеньки, там стояли клавикорды. Видимо, до чумы в этом особняке устраивались домашние концерты.
Сидевшая за клавикордами женщина повернулась к Левушке.
Она была для дневного времени одета неожиданно – в белой рубахе, в белом же пудромантеле поверх нее, с распущенными волосами и без чепца.
Левушка видывал петербуржских красавиц, но видывал он их в полной боевой готовности – набеленных, нарумяненных, напудренных, с насурмленными глазами и бровями. Красавица обязана была иметь округлое личико, пухлый подбородочек… а эта?..
У этой черты лица были заострены, кожа – смугловата, тонкий нос – с горбинкой, а волосы – черны, как смоль, и курчавы. До такой степени курчавы, что не падали на плечи, а торчали, каждый завиток особо.
Взгляд был пронзительный.
Отнюдь не та красота, которая пленяла Левушку в монастырках, не ангельская, не кроткая, предстала перед ним. Может быть, при иных обстоятельствах он вообще бы не счел эту женщину красивой. Но музыка… музыка жила в повороте ее головы, в вознесенных над клавишами тонких руках, во всей ее горделивой осанке.
– Если вы что-то нуждаетесь, забирайте, – сказала женщина с легким акцентом. – Ко мне не подходите.
И опять заиграла. Опять – Моцарта.
Левушка смотрел на нее во все глаза.
– Мне ничего от вас не надобно, сударыня. Позвольте представиться – Преображенского полка подпоручик Тучков! – произнес он. – Если дому сему необходима охрана, я доложу господину Орлову!
Похвалиться близостью к его сиятельству не получилось. Видимо, Левушка говорил слишком быстро – женщина, вновь подняв руки над клавишами посмотрела на него с неудовольствием – помешал игре! – и с тревогой, как если бы не поняла слов.
Тут он сообразил – она плохо знает по-русски. На немку не похожа – верно, француженка.
Он повторил то же самое по-французски – как умел, но вполне связно.
– Вы приняли меня за госпожу. А я была лишь бедная наемница, которая за деньги обучает богатых девиц музыке и манерам, – сказала женщина. – Я была необходимым в приличном доме предметом, который в минуту опасности, однако, забыли, как забыли бы баул с вещами.
– Как сие могло случиться?
– Я ушла навестить мою сестру и переночевала у нее. А когда вернулась – дом был пуст. Господин князь распорядился срочно всем ехать в свое село… прочь из Москвы…
И она добавила по-русски:
– В подмосковную.
– Вы парижанка? – спросил Левушка.
– Нет, я из Лион, – по непонятной прихоти перейдя на русский язык, отвечала она. – Но я десять лет прожила в Москве. Я приехала с мою старшую сестру. Ее выписал к своих дочерей граф Беклемишев…
– Вы прекрасно говорите по-русски, – в упор не слыша ошибок, восхитился Левушка.