Антология исторического детектива-36. Компиляция. Книги 1-11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Мой помощник, молод еще, рвется в бой.

– Впусти, – милостиво согласилась хозяйка, на щеках ее заиграл легкий румянец.

Вирхов мысленно отметил, что госпожа Малаховская сохранила девичью привычку розоветь в предвкушении появления молодого смазливого человека.

– Извините, уважаемая Елена Константиновна. – Тернов, с взъерошенными волосами и искаженным лицом, стремительно влетел в гостиную и зачастил: – Заехал на Литейный, доложить вам, Карл Иваныч, о проделанной работе, а дежурный сказал, что вы направились сюда. Не собирался беспокоить, но нам был телефон. Сообщение показалось мне значительным. Вот и примчался наудачу.

– Что за сообщение? – Вирхов перебил кандидата, заметив, что юный юрист чаще поглядывает на хозяйку, чем на начальника.

– Звонил господин Суходел!

– Сигизмунд Николаевич? – удивилась Малаховская.

– Он, он, – кандидат закивал. – Страшно возбужден. Сказал, что в издательство телефонировал писатель Короленко.

– Как, опять Короленко? – Вирхов сердито передернул плечами.

– Так он представился, – ответил Тернов, – требовал дать ему адрес писателя Ивана Каретина.

– Ну и что? – Вирхов не понял и взглянул на Малаховскую – ее прекрасное лицо также отразило крайнюю степень недоумения.

– Карл Иваныч, – тихо сказала Малаховская, – этот звонок мне не нравится. Что-то здесь не то…

– Вот именно! – вскричал громче, чем надо, Тернов. – И Суходел так думает! Во-первых, господин Короленко всегда критиковал деятельность покойного Сайкина. А во-вторых, и главное – писателя Ивана Каретина не существует в природе!

Глава 13

Брунгильда Николаевна Муромцева знала, что она красива. Она привыкла, что ее внешность: точеный овал лица в золотистом облаке волос, голубые глаза под неправдоподобно длинными шелковистыми ресницами, изогнутые наподобие лука губы, изящная высокая фигура с тонкой талией – кое-кто находил ее излишне худощавой – неизменно вызывает робкое преклонение мужчин, вне зависимости от их возраста. Чрезмерную застенчивость поклонников она не могла объяснить: в ее поведении не было ни надменности, ни высокомерия, ни чванства.

Испытывала ли она сердечную склонность к кому-нибудь? Год назад трагически погиб юноша, которого она готова была назвать своим возлюбленным, хотя не обмолвилась с ним ни словом, полгода назад при странных обстоятельствах умер англичанин, безответно влюбившись в нее во время ее гастролей по Европе, он последовал за ней в Россию, где и нашел свою смерть.

Время залечило первую рану, вторая едва ли коснулась ее сердца. Она ценила дружбу преданного их семье Клима Кирилловича, но с легкой грустью замечала, что он все больше времени проводит с ее младшей сестрой, разделяя забавные сыскные увлечения Муры. Ее манил Холомков, с ним она могла бы познать неведомые ей тайны женской жизни, но в нем скрывалось что-то опасное, и кроме того, Холомков всегда слишком неожиданно появлялся на горизонте и так же неожиданно исчезал… И все-таки ее сердце было занято, давно и надежно: в нем царила музыка. Брунгильда иной раз думала, что именно всепоглощающая любовь к музыке сообщала особую возвышенность ее красоте и она же отпугивала мужчин.

Встреча с композитором, чья музыка ошеломляла ее роскошным пиршеством звуков, произвела на нее сильное впечатление. Брунгильда не спала полночи. Она мысленно представляла себе его одухотворенное лицо – тонкое, с мечтательными глазами, в которых зияла пропасть буйной гармонии. Вспоминала его речи, он как бы доверял ей свои сокровенные мечты и надежды: говорил о Третьей симфонии, о новой музыке, какой еще никто до него не создавал, о божественной игре, уносящей в мир высокого идеала. Он оценил ее пианизм. Ее тщеславию льстило, что, создавая партитуру «Божественной поэмы», он думал о ней. Рожденный гением, он был и мужчиной, в его взоре она прочла обжигающее желание, так смотрел на нее Холомков. Но если там клокотал только горячий зов плоти, то к Скрябину ее влекла еще и музыка, желание духа и плоти совпали.

Брунгильда спала мало, но встала отдохнувшей, полной сил и ликования: на концерте, где будет исполнена Третья симфония Скрябина, они обязательно встретятся!

Несмотря на плохую погоду, она отправилась в консерваторию в надежде, что рутинные занятия притушат незримый пламень, охвативший все ее существо. Ее ожидания не оправдались: она была рассеянна, играя, часто сбивалась, отвечала преподавателю и сокурсницам невпопад. Кто-то принес известие, что городские власти готовятся к нешуточному наводнению, и консерваторок распустили.

На улице она простилась с подругами и решила пройтись. Мойка, обычно скучная и вялая, тяжело колыхалась у самой решетки набережной – редкие брызги перелетали через гранитные плиты. Владельцы лодок и барок, не успевшие перегнать их заблаговременно на зимнюю стоянку в Обводный канал, хлопотали вокруг своего имущества, хозяева лавок и их работники освобождали подвалы, суетились вокруг витрин, солидные дамы и господа явно торопились по домам. И только беспризорные дети, сняв опорки и сапоги, беззаботно играли у парапета, визжали, отряхивались, как щенки, убегали от дворников и городовых.

«Это Александр Николаевич, властелин стихий и божественной энергии, пробудил от спячки болотистый Петербург! – думала Брунгильда. – И когда Третья симфония достигнет своего апофеоза, восставшая Нева хлынет на берег, затопит улицы, очистит мир!»

Холодный порывистый ветер заставил ее изменить намерение. Она взяла извозчика, но велела ему ехать не на Васильевский – вода прибывала не слишком быстро, и у нее еще имелось в запасе время, чтобы добраться домой, – а на Николаевскую улицу. Конечно, она не рассчитывала встретить там Скрябина, но хотела зайти в нотный магазин, где, как ей сказали, появились новые партитуры скрябинских этюдов.

По дороге она размышляла о московских слухах об исконно русской тяге Скрябина к чрезвычайности. Правда ли, что он проповедовал сверхчеловека, аморализм, ницшеанство? Ее краткое знакомство с композитором не давало возможности составить собственное мнение о его воззрениях…

Случилось чудо – в нотном магазине его владелец, господин Цуккерман, мирно беседовал с самим Александром Николаевичем. Вчерашнее знакомство продолжилось самым естественным способом. Скинув котиковое манто и шляпку, разрумянившаяся и возбужденная Брунгильда с удовольствием обсуждала с композитором необходимые ей фортепьянные пьесы, в первую очередь, конечно, скрябиновские. Их глаза говорили друг другу больше, чем губы, иногда их руки соприкасались, и по ее телу пробегали волны жара. Неведомое прежде чувство не пугало ее – она спокойно и уверенно всем своим существом, каждым движением, словом, взглядом подтверждала его право на обладание ею. Улыбнувшись чуть виновато и доверительно, он предложил ей и господину Цуккерману послушать новый этюд, за сочинением которого провел утро.

Господин Цуккерман отдернул плотную темно-синюю штору и пригласил их в просторную комнату, где на видном месте стоял рояль. Скрябин открыл крышку, сел за инструмент, гибко откинулся. Его лицо вдруг затуманилось, тонкие пальцы бледной руки взяли первые аккорды, и в комнату, раздвигая ее стены, ворвался мятежный вихрь. Удивительно чувственная и сладострастная музыка! Брунгильда задыхалась от беспрерывной цепи диссонансов, неразрешенных и переходящих один в другой. Она, не отрываясь, смотрела на Скрябина: он странно замирал лицом, глаза его закрывались, а когда он поднимал веки, то смотрел ввысь, как бы желая улететь. Дышал он прерывисто и неровно, его вид выражал почти физиологическое наслаждение, и Брунгильда хотела разделить это наслаждение с ним.

Музыка кончилась. Трепетные пальцы еще парили над клавиатурой, будто продлевали тающий звук последнего аккорда. Брунгильда обернулась к портьере, где по ее предположению замер в восторге от тайнодействия гения господин Цуккерман, но того не было. В комнате, все еще наполненной колдовством, находились только она и композитор. Скрябин сидел спиной к ней, ссутулившись, потом медленно опустил руки и, поднявшись, повернулся и шагнул к ней.

У нее закружилась голова, она и не поняла, как оказалась в уверенных объятиях. Разомкнув губы, Брунгильда подняла лицо вверх и встретила обжигающий поцелуй. Потом мужчина ее мечты осторожно отстранился, по-прежнему бережно поддерживая ее за талию, и прошептал, склонясь к розовому ушку, так, что чудные рыжие усы над светлой бородкой защекотали щеку:

– Мы были одни на прекрасном корабле, взлетающем в бурю на гребень белокипенной волны. Такое бывает раз в жизни.

Брунгильда снова потянулась к искусителю.