Эти млекопитающие были пережитками мелового периода. В те времена вся Земля была чем-то вроде обширного города, спланированного в соответствии с потребностями его хозяев — динозавров. Но сейчас доминирующие обитатели ушли в небытие, большие здания были разрушены до основания, а единственными существами, оставшимися в живых, были те городские жители, которые населяли канавы и канализацию, питаясь отбросами.
Но возрождающаяся Земля превратилась в место, очень сильно отличающееся от сказочного мелового периода. Новые леса планеты были гораздо гуще. Крупных травоядных не было совершенно: зауроподы исчезли, а появление слонов было делом далёкого будущего. Не было животных, достаточно крупных, чтобы валить эти деревья, пробивать поляны и коридоры, создавать парковую саванну. В ответ на это растительность словно взбесилась, заполняя мир зеленью такой плотности и обилия, каких не видел мир с тех пор, как первые животные вышли на сушу.
Но это была до странности пустая сцена. В этих густых джунглях больше не было хищных динозавров — но также не было ни ягуаров, ни леопардов, ни тигров. Практически все лесные жители были мелкими млекопитающими, жившими на деревьях, как Плези. На протяжении неожиданно огромного промежутка времени — целые миллионы лет — животные цеплялись за свои привычки, появившиеся в меловой период, и ни один вид млекопитающих не вырос даже до среднего размера. Они всё ещё довольствовались темнотой и задворками опустевшего мира, грызли насекомых и сторонились любых эволюционных новшеств, которые были хоть чуть-чуть интереснее, чем новый набор зубов.
Словно заключённые, отбывающие долгие сроки наказания, выжившие после удара кометы существа жили по своим законам. Динозавры давно исчезли, но млекопитающим было не так легко отказаться от привычек, укоренившихся в их поведении за гораздо больший срок — за целых сто пятьдесят миллионов лет тюремного заключения.
Но обстоятельства менялись.
Наконец, Плези услышала тихое мяуканье своего детёныша.
На краю полянки Сильная трогательно забилась в своего рода гнездо из побуревших листьев папоротника. После того, как она сорвалась с дерева и, кувыркаясь, упала на полянку, ей, по крайней мере, удалось отыскать укрытие. Но она вовсе не была в безопасности: большая хищная лягушка с ярко-красным брюхом следила за ней своими бесчувственными блестящими глазами. Увидев Плези, Сильная бросилась вперёд и прыгнула к матери. Она попробовала отыскать соски Плези, как её сестра, но Плези огрызнулась в ответ, отказывая ей в поддержке.
Плези была сильно взволнована. Перед карполестидом, который любил сидеть в гнезде, но у которого не было инстинктов для жизни на деревьях, и кому не хватало ума вести себя тише, оказавшись в опасности, открывались весьма неважные перспективы в плане выживания. Внезапно после всех этих происшествий Сильная перестала выглядеть такой сильной. Плези почувствовала странный позыв отыскать брачного партнёра и родить новый выводок. Но сейчас, однако, она просто ущипнула Сильную острыми резцами за бок и повела её обратно на дерево, с которого слезла.
Она успела пройти не больше, чем несколько длин своего тела, и замерла.
Пустые глаза хищника уставились на Плези, производя убийственный подсчёт.
Хищник назывался оксикленус.
Это было стройное четвероногое животное с тёмной шерстью: длиннотелый, с сильными лапами, он напоминал ласку-переростка, хотя головой и мордой больше походил на медведя. Но он не приходился родственником ни ласке, ни медведю. В действительности же он был копытным, ранним представителем той большой группы, в которую однажды будут входить такие копытные млекопитающие, как свиньи, слоны, лошади, верблюды, и даже киты и дельфины.
Глазу, который уже видел гепарда и волка, этот оксикленус мог бы показаться неуклюжим, медлительным, и даже незавершённым. Но его вид научился преследовать добычу в редкостойном подлеске бескрайнего леса. Он даже умел лазить по деревьям, преследуя своих жертв на нижних ветвях. В этом царстве архаичных существ у оксикленуса было мало конкурентов.
И когда оксикленус глядел на робкую, сжавшуюся фигурку Плези, его мозг сверлили два холодных вопроса: «Как мне тебя изловить?» и «Хороша ли ты на вкус?»
Дрожа, Плези припала к лесной почве; её вибриссы дёргались, а маленькие острые зубы были оскалены. Но она обладала инстинктами, отточенными за более чем миллион веков жизни под ногами у динозавров. И её мозг начал хладнокровно оценивать ситуацию. Спрятаться на этом открытом месте она не могла. Она не могла добраться до дерева, чтобы залезть на него, избежав зубов оксикленуса. Конечно, если бы Плези попробовала поиграть с ним в догонялки, он легко поймал бы её одним из своих безжалостных когтей.
Выбор сводился только к одному.
Она выгнула спину, разинула рот и так яростно зашипела, что обрызгала оксикленуса своей слюной.
Оксикленус вздрогнул от неожиданной агрессии этого крохотного существа. Но в ней не было никакой угрозы. Разозлённый оксикленус быстро вернул себе самообладание и приготовился ответить на блеф Плези.
Но Плези скрылась в подлеске. Она вовсе не собиралась нападать на оксикленуса; ей нужно было лишь выиграть драгоценную секунду времени. И она бросила Сильную.
Молодая самка карполестида, застыв под пронзительным взглядом хищника, прижалась к земле. Оксикленус придавил Сильную лапой и вцепился в позвоночник маленького примата. Сильная, страдая от боли, развернулась к нападающему, желая воткнуть свои зубы в его плоть. В последние мгновения своей жизни Сильная проявила что-то вроде храбрости. Но пользы это ей не принесло.
Оксикленус немного поиграл с раненым животным. А затем он приступил к еде.
По мере того, как мир восстанавливался, меняющиеся условия оказывали влияние на облик его обитателей.
Млекопитающие начинали пробовать себя в новых ролях. Предки собственно хищников, которые в итоге превратятся в собак и кошек, всё ещё были мелкими, похожими на хорька животными, суетливыми и неспециализированными всеядными существами. Но у оксикленуса начали развиваться специализации, характерные для более поздних хищных млекопитающих: вертикальные ноги для поддержания скорости движения, сильные постоянные зубы, укреплённые в челюсти двойными корнями и обладающие заходящими друг за друга буграми, предназначенными для того, чтобы рвать мясо.
Всё это было частью древнего шаблона. Все живые существа старались остаться в живых. Они добывали пищу, заживляли раны, росли и избегали хищников.
Ни один организм не жил вечно. Единственным способом противостоять ужасному опустошению, производимому смертью, было размножение. В процессе размножения организмы передавали генетическую информацию о себе потомству.
Но ни один потомок не был идентичен своим родителям. В любой момент времени каждый вид обладал потенциалом для увеличения разнообразия. Однако все организмы должны были существовать в рамках тех условий жизни, которые определяла их среда обитания — окружения из погоды, территории и живых существ, на которых, в свою очередь, они также оказывали влияние. Поскольку к выживанию стремились безжалостно и свирепо, рамки окружающей среды оказывались заполненными целиком: были представлены все возможные жизнеспособные вариации вида, которые могли найти себе место для жизни.
Но место для жизни было наградой. И состязание за это место протекало неустанно и бесконечно. Рождалось гораздо больше потомства, чем имело возможность выжить. Борьба за существование никогда не прекращалась. Проигравших отбраковывали голод, хищничество и болезни. У тех, кто хоть немного лучше приспособился к своей экологической нише, неизбежно было чуть больше шансов на победу в сражении за выживание, чем у других — и, соответственно, на передачу генетической информации о себе последующим поколениям.
Но окружающая среда могла меняться по мере того, как устанавливался климат, или же когда континенты сталкивались друг с другом и виды, перемешавшиеся в ходе миграций по сухопутным перешейкам, оказывались в окружении новых соседей. По мере того, как изменялись окружающая среда, климат и живые существа, изменялись и требования к адаптации. Но принцип отбора продолжал действовать.
Так популяции живых организмов поколение за поколением отслеживали изменения в окружающем мире. Отбором подхватывались все варианты, которые работали в новых рамках, а те, кто больше не был жизнеспособен, исчезали, оказываясь на страницах летописи окаменелостей, или вовсе в забвении. Это был бесконечный круговорот, бесконечная мельница. Пока в пределах доступного генетического спектра находилась «востребованная» вариация, изменения в популяции могли происходить достаточно быстро — так же быстро, как в руках у людей, занимающихся разведением домашних животных и культурных растений, воплощая в жизнь собственные представления о совершенствовании живых существ, находившихся в их власти. Но когда доступные варианты исчерпываются, изменения тормозятся до тех пор, пока не появится новая мутация — случайное событие, вызванное, возможно, воздействием радиации, и открывающее новые возможности для изменений.
Это была эволюция. В этом была она вся: простой принцип, основанный на простых и очевидных законах. Но она определяет облик каждого вида, который когда-либо населял Землю — от момента зарождения жизни до последнего вымирания всех, кто останется жить под лучами раскалённого Солнца в отдалённом будущем.