— И впрямь сказывали — какой-то княжич, — припомнил Деревнин.
Настасья повернулась к образам:
— Вот как крест свят — Савва Обнорский русиновский род опозорил! — и широко перекрестилась. — И я на него, на Савву Обнорского, прошу!
— Что ж ты раньше про такое дело молчала? — упрекнул Деревнин.
— А кто бы мне поверил? Теперь же, когда он два убийства совершить велел, когда всю дворню допрашивать о тех убийствах будут, и это вскроется!
— Стало быть, ты за ним следила?
— Следила, батюшка, прости, не знаю, как по имени-отчеству. И я знала, что между Обнорскими и Беляниными сговор готовится. И знала, что о княжне Арине всякие слухи ходят. И знала также, что сваха Тимофеевна искала бабу, что была бы к Обнорским вхожа. Вот почему я, когда про смерть Устиньи проведала, княжича заподозрила и вновь стала вокруг их двора петли вить. И там Господь надо мной сжалился — того парнишку мне послал, Данилку…
— Значит, среди ночи сваху спасать побежали?
— Да опоздали, — Настасья вздохнула. — Когда на дворе тех увидали, кого Гвоздь порешил, то и поняли — нет больше Федоры Тимофеевны.
— Как же вы это поняли?
Настасья поглядела на дьяка с удивлением — мужик в таком чине, а простых вещей не разумеет!
— Да чего ж Гвоздю их убивать, пока они не помогли со свахой управиться да с той девкой, что у нее жила? А как дело сделано — он от них и избавился, чтобы случайно не проболтались. Должно быть, княжич велел. Ты, батюшка Дементий Минич, дознаться вели! Пусть того Гвоздя на одну доску с княжичем поставят! Он, Гвоздь, много расскажет!
Так убежденно говорила Настасья, будто и не она расплатилась с княжьим подручным за своего дружка.
— Ну, как с Гвоздем быть — это уж не твоя забота, — одернул девку Деревнин. — Стало быть, поглядели через забор да и ушли?
— Нет, мы на двор взошли. Думали, может жив кто. А в горницы подыматься не стали. И тогда только ушли…
— Остальное мы знаем, — не дождавшись продолжения, сказал Башмаков. — Что ты Марьицу Сверчкову от смерти спасла — за это Бог наградит. Ступай, скажи Марьице, что настал ее час.
— Ох, и хлебнем же мы лиха со старой дурой, — заметил Деревнин. — И у толкового-то мужика сказку отбирать умаешься, а баба первым делом в слезы.
— Ну, вот тебе баба, которая без слез обошлась, — Башмаков показал на Настасью. Та усмехнулась:
— И рада бы, да Москва слезам не верит!
С тем и вышла.
— И точно, что зазорной девкой сделалась, никакого стыда, — заметил подьячий.
Дверь приотворилась и показалась половина круглого бабьего лица вместе с одним рожком двурогой кики.
— Заходи, заходи, раба Божия! — велел Деревнин. — Долго ли тебя дожидаться-то?
Вошла Марьица Сверчкова.
Это была такая баба, что вдвоем обнимать надо. Должно быть, за дородство ее и взяли мамкой к новорожденной княжне — пышная мамка дому украшение! Сейчас же Марьица имела вид горестный и, войдя, первым делом разрыдалась.
— Ну вот, что я говорил? — Деревнин тяжко вздохнул. — Уймись ты, сопли утри да и сказывай все по порядку.
— Да что сказывать-то? — прорыдала Марьица.
Слезы так и текли по толстым щекам, губы раскисли и кривились, Деревнину прямо плюнуть захотелось — до того баба была нехороша.
— Все, — сказал Башмаков. — Все, как было. Гаврила Михайлович, напомни-ка…
Деревнин взял из лежащих на столе столбцов один и отмотал немного.