— Родне-то я как бельмо на глазу буду, — твердо сказала Настасья. — Они меня мертвой полагают, ну так и нечего мне с того света возвращаться. Тот-то срам они уж перенесли, а нового срама им делать не хочу.
— Так, — согласился Башмаков. — Марьицу Сверчкову я и спрашивать не стану — есть у нас одна девичья обитель, где ее можно тайно поселить. Коли желаешь, и тебя туда же отправим, со временем там постриг примешь. Грехов-то, чай, накопилось — вот и замолишь.
— В обители-то сладко… — Настасья вздохнула. — Батюшка Дементий Минич, дозволь слово молвить!
И опустилась на колени.
— Говори!
— Я девка порченая, я в обители только маяться буду и сестер невинных смущать!
— Так куда ж тебя, дуру, девать? — возмутился дьяк.
— Батюшка Дементий Минич! Отправь меня с гулящими девками в Иркутск!
— Какой еще Иркутск? — Башмаков обернулся, всем видом показывая Деревнину, что понятия не имеет, о чем речь.
— Да ты, девка, поди, с ума съехала… — начал было Деревнин и вдруг сообразил. — Дементий Минич, а ведь она дело говорит! Она о тех девках, которых государь велел, пока санный путь стоит, в сибирскую украину, в казачьи остроги отправить!
— И верно! Погоди, — Башмаков задумался. — Сие следует рассудить по справедливости.
Он посмотрел вниз и увидел лишь затылок Настасьицы. Бедовая девка низко опустила голову, умом понимая, что лишь полной покорностью она вымолит себе желанное будущее, и явно принуждая себя к неслыханной кротости.
— Стало быть, желаешь уехать из Москвы подалее и с добрым человеком повенчаться?
— Да, батюшка Дементий Минич!
— Побойся Бога, девка! Ты уж истаскалась, избаловалась! Какая из тебя жена?! — возмутился Деревнин.
— Ты, чай, и сама позабыла, со сколькими оскоромилась! — добавил Башмаков. — И от домашней работы, поди, отстала. А казаки хороших девок ждут, рукодельных, домовитых.
Настасья резко выпрямилась.
— Грехам моим один Господь на небе счет знает! А ежели повенчаюсь, то вернее меня жены не сыщешь! И детей рожу! И дом вести буду! И тем свои грехи искуплю!
— Ишь ты!.. — Башмаков повернулся к Деревнину. — А что, Гаврила Михайлович, ведь коли ей мужа сейчас дать — она, глядишь, и норов свой переменит. А коли не дать — уж точно по дурной дорожке пойдет. И будем мы с тобой за ее грехи в ответе.
— Этого еще недоставало! — Деревнин посмотрел на девку сверху вниз со всем возможным презрением. — И ты веришь, чтобы зазорная девка раскаялась?
— Она греха вволю хлебнула, и он ей более не нужен, — веско произнес Башмаков. — Что скажешь, Настасьица?
— А то и скажу — заставь за себя век Богу молиться, батюшка Дементий Минич!
— Ин быть по-твоему! Это дело я сам улажу. Собирайся в дорогу!
Изгнанный из Приказа тайных дел, Стенька потащился в Земский приказ. Обидно было до слез, но слез он не допустил, а ограничился злобной буркотней с неудобь сказуемыми образами. Называется — походил по делу! Разжился!..
А ведь как мыслями воспарил, когда зашуршал внутри душегреи тот проклятый берестяной сверток! Прямо увидал перед собой миску, до краев полную серебряными рублями! Почему именно миску, а не корыто или целый котел, Стенька объяснить бы не смог, само так в голове сложилось.
В приказе, увидев его хмурую рожу, сразу поняли — это он бездельем мается. И сразу дел для него понапридумывали, даже короба громоздить на полку, прибитую под самым потолком, велели.
Деревнин заявился лишь под вечер. Когда Емельян Колесников осторожно попытался выведать, где сослуживец был да чем занимался, Деревнин отвечал кратко. Ходил по делу боярина Ртищева, дальше будет отчитываться перед дьяком Башмаковым, а может статься — и перед самим государем. Тут Колесников от изумления перекрестился.
— Ты, выходит, теперь на виду?
— Выходит, так.
Стенька мыкался по приказу, стараясь попасть начальнику на глаза, и своего добился.