— Недосуг. И без того почти все ясно.
Настасья вывела на широкую подземную улицу, что вела к Ивановской колокольне и далее — к Успенскому собору. Наконец встала у железной решетки, за которой уже были соборные погреба.
— Вот, батюшка Дементий Минич, слово сдержала — и туда привела, и обратно, — сказала она.
— Вижу. И что же теперь с тобой делать, девка?
— Я знаю, после того, как Русиновой назвалась, веры мне уж нет. А ты поверь! — вдруг потребовала она. — Испытай меня! Может, и я еще на что пригожусь!
— Да на что ты пригодишься? Вот перед тобой воровские деньги блеснули — и ты за ними погналась. А что бы тебе растолковать куманьку про подземную мастерскую? И на Обнорского бы снарядили знатную засаду, не ушел бы. Сама себя ты, девка, обдурила. Нельзя одной задницей на два табурета сесть — непременно наземь шлепнешься. Что ты сегодня самой себе и доказала. Ни денег, ни мести… Одно слово — опозорилась.
— Так вот я тебе, Дементий Минич, как перед образами, обет даю! — воскликнула Настасья. — Коли отпустишь — я к тебе Обнорского на аркане приволоку! А коли обману — гореть мне огнем неугасимым! Господь мне свидетель и вы все!
Она распустила ворот рубахи и без смущения полезла рукой за крестом-тельником.
— Что, молодцы? — весело спросил Башмаков конюхов. — Поверим в последний, остатний раз? Данила, это не моя, твоя кума — что скажешь?
— Ну, коли на кресте поклянется… — не слишком уверенно произнес Данила.
— Ты, Желвак?
— Да гони ты ее, твоя милость, к чертовой бабушке! — решительно высказался Богдаш. — И с враньем ее вместе! Она и с крестом в кулаке соврет — недорого возьмет!
— Ан не совру! — возмутилась Настасья. — Ты меня понапрасну не порочь! Приведу его и в приказ сдам, а ты вруном окажешься!
— Ты, Сарыч? Ну как отпустим — и не вернется, и не будет у нас ни девки, ни княжича?
— Вернется, — несколько поразмыслив, сказал Сарыч. — Я баб знаю. Тут ее за живое зацепило, вернется!
— Будь по-вашему. Ступай, девка.
Очевидно, Настасья не ждала такого скорого решения. Она немного растерялась и смотрела на приступившего к ней Богдана недоуменно, словно спрашивая: да точно ли?
А он молча глядел на нее, хмурый и злой. С таким лицом, поди, во врага целиться хорошо, а не таращиться на красивую девку.
Данила же глядел сбоку на них обоих и чувствовал себя дурак дураком — он держал факел, освещая это диковинное прощание.
Настасья сделала шаг назад, отступил и Богдаш. Им бы развернуться и поспешить, каждому в свою сторону, а они продолжали пятиться, соединенные взглядом. И так это было странно, что все примолкли — и Башмаков, и Сарыч, и Стенька.
Настасья опомнилась первой.
— Не поминай лихом, куманек! — крикнула она. — Вернусь — расцелуемся!
Выхватив у Данилы факел, она повернулась, мотнув длинной вороной косой, и пошла быстрым шагом, почти побежала в сторону Никольской башни.
— Ну, Данила, у тебя и кума, — сказал, усмехнувшись, Башмаков. — Эта нигде не пропадет.
— А слово сдержит, — добавил Сарыч. — Я наверх подымусь и стрельцов кликну. Надобно будет поднять тела и раненого, коли жив. Выставить в избе, либо Разбойного приказа, либо Земского — глядишь, кто и признает.
— Ты спроси, кто стоял на Тайницкой башне и на отводной стрельнице, может, знают, как оттуда вниз пробиться, — велел дьяк. — Опять через алтарь ползать — нехорошо, а у нас два покойника, им там вовсе не место.
— Девке там тоже не место было, — возразил Сарыч.
— Не перечь, делай, что велено.
Сарыч поклонился и, распахнув дверь-решетку, вошел в подземелье Успенского собора.
Башмаков поглядел на конюхов внимательно, склонив голову набок, да и отвернулся.