— Не торопись, — удержал подьячего Башмаков. — Тут еще вопросы есть. Роман Иванович, как ты проведал, что жена твоя тебе неверна?
— Добрые люди сказали, — отвечал боярин, но не сразу.
— Кто те люди? Точно ли правду сказали? Ведь сам знаешь, Роман Иванович, это дела теремные, со стороны мало ли что покажется.
— Не со стороны, Дементий Минич. Свои же, домашние…
Деревнина осенило.
— Дементий Минич, так он же, Троекуров-то, одним камнем двух зайцев зашиб, похоже!
— Как так? — Башмаков повернулся к подьячему.
— Знать это доподлинно могли бабы и девки, что при боярыне и ее сыночке состояли. А их, когда дитя исчезло, всех по его челобитной велено было взять за приставы и в острог поместить, а потом пытать, пока правды не скажут. Сдается, та добрая душа, что на боярыню донесла, уже мертва, а коли так — то и концы в воду!
— Это ты складно придумал, — сказал дьяк. — И Роману Ивановичу то на руку… Коли бы он и младенца, и боярыню порешил, свалить все на покойную клеветницу — чего ж лучше? Да только это не было бы правдой. Роман Иванович! Точно ли ты убил дитя? Про боярыню и приказчика не спрашиваю — про дитя отвечай!
Стенька боялся вздохнуть — ведь сейчас Башмаков может пустить в ход плоды его, Стенькиных, изысканий!
— Точно — я убил. Удавил и в сад бросил.
— Сперва дня четыре его где-то в холодном месте продержав? Для чего, Роман Иванович? Лучше способа не сыскал?
— Не ведаю. Попустил Господь, затмение нашло…
— Точно ли ты убил?
— Точно — я.
Деревнин уставился на Башмакова в ожидании — чего прикажет? Брать ли почтенного пожилого боярина за приставы сразу? Или оставить, пока государь, вникнув, не решит его судьбу?
— Роман Иванович, а помнишь ли ты, чего твой род с Обнорскими не поделил? — вдруг спросил Башмаков.
— Как не помнить — покойный дед с ними из-за деревни и заливных лугов судился. А потом из-за места на государевом пиру полаялись. И батюшка мой покойный еще при поляках со старым князем воевал — старый-то Обнорский посылал людей наш дом поджечь.
— А твои что же?
— Тогда старшего княжьего брата убили, тело из воды подняли, врали, будто наша работа, а правды и сам не ведаю. На что тебе, Дементий Минич? — тускло спросил боярин.
— Да вот виновника твоей беды ищу. Три смерти в доме, боярин, — не может быть, чтобы один человек был во всех виновен.
Тут бы Троекурову и поднять голову, и явить во взгляде надежду — однако ж нет, и не шелохнулся.
— Я тебя понимаю, боярин, — продолжал Башмаков. — Коли ты в убийстве жены своей и приказчика признался, стало быть, понимаешь — согрешил. И хочешь за свой грех воздаяние получить. Более того — ты чужой грех тем покрыть собрался! А этого делать не надобно. Господь правду любит, а не гордыню…
— Будет тебе проповедовать, — прервал его боярин. — Мои грехи, я и ответчик.
— Да ты не за то отвечать собрался. Главного-то греха ты и не ведаешь. Сейчас я тебе все расскажу так, как если бы сам при том был. А Гаврила Михайлович не даст соврать, да и Степу я не напрасно привел. Слушай же, боярин. Дочки твои давно на выданье — старшей уж девятнадцать, поди?
Ответа не было.
— Или же двадцать. И, видать, когда-то ты сгоряча бухнул, что не замуж их отдашь, а в обитель. Или же они сами до того додумались. А девкам не того надобно…
— Мои детища, хочу — замуж отдам, хочу — заставлю постриг принять, — буркнул Троекуров.
— Так я и думал. И высмотрел твою старшую, а может, и младшую в храме Божьем такой человек, что от него бы держаться подальше. Однако боярышня не устояла. Я полагаю, они не только меж собой ночью в саду говорили, но и кое-что иное промеж них было. Бабы-то, что за боярышнями ходят, их жалеют, а тот человек, сдается, и венчаться обещал.
— Врешь ты, дьяк, я их строго держу.