— Лихой молодец, — сказал, усмехнувшись, Башмаков. — Жаль будет, коли так в ярыжках и состарится.
— Этот не состарится, я его раньше пришибу, — пообещал Деревнин. — Сегодня полдня где-то пропадал. Не иначе, бабу где-то завалить вздумал — ишь, рожу-то ему ободрали…
— Он при мне был. И Христа ради, ни о чем его не спрашивай, врать не заставляй, — строго сказал дьяк в государевом имени.
Деревнин только рот разинул…
— Давай те столбцы, где розыск по троекуровскому делу. Мне нужны твои записи бесед с Хотетовской и с девкой.
— Вот, и вот, и вот…
Когда они чинно подошли к троекуровским воротам — подьячему спешить невместно, дьяку тем более, — Стенька околачивался поблизости.
— Ему сказано, что ваши милости будут, — доложил ярыжка. — Никуда не уходил, статочно, ждет.
— Идем же, Гаврила Михайлович, и ничему не дивись, — сказал Башмаков. — И ты с нами, Степа. Без тебя не управимся.
Боярин Троекуров вышел к ним в горницу, где не осталось ничего лишнего — стол, да голые лавки, да пустой поставец. Одна только печь, нарядная, в пестрых изразцах, свидетельствовала о прежней роскоши.
— Челом, Роман Иванович, — сказал, поклонившись, Башмаков. — Сдается, розыск по твоему делу мы сегодня завершим.
Троекуров ничего не ответил. Коли судить по осунувшемуся лицу, по воспаленным глазам, по нечесаной бороде — ночь не спал. Может, пил, может, так сидел, бессонницей маялся.
— Начнем с лаза в погребе. Открылось, что под Кремлем есть мастерская, где воровские деньги чеканят. И через тот твой лаз туда при желании попасть можно.
Деревнин про себя усмехнулся — экое вранье пришло Башмакову в голову!
— Отстань ты, дьяк, от меня с тем лазом, — тихо сказал боярин. — Я воровских денег не чеканил.
— Однако ж вот человек, — Деревнин показал на Стеньку. — Он под Кремлем сегодня ходил и до того лаза добрался.
— Мало ли что сбрехнуть можно?
— Степа, побожись, что ты и под Кремлем был, и в боярском погребе!
— Как Бог свят! — воскликнул Стенька. — Да я еще весь в грязи после того лаза!
— Давай сюда грязь! — велел Башмаков.
Стенька радостно сорвал с головы шапку, шлепнул ею о стол — точно, пыль и мелкий сор взвились облачком и улеглись на гладкой столешнице тусклым пятном. Наклонившись, он взъерошил свои густые кудри — из них тоже полетела всякая дрянь, труха, мелкие щепочки.
— Чтоб сегодня же в баню пошел! Ходишь, приказ срамишь! — напустился на него Деревнин, все еще не понимая — да что ж он, башкой торг заместо метлы подметал, что ли?
— Ничего, Гаврила Михайлович, я сам ему велел. Стало быть, этот человек, Земского приказа ярыга Аксентьев, по моему повелению и с ведома государя ходил под Кремлем, и сам видел ту мастерскую, и потом, от нее идучи, забрался в лаз, что ведет к твоему погребу… — Башмаков помолчал ровно миг, словно бы переводя дух, и продолжал, очень внимательно глядя на боярина: — И вылез в твой погреб, отодвинув пустую бочку из-под капусты…
— Врет! — крикнул, вскочив, Троекуров. — Врет, собака! Не был он в моем погребе!
— Степа, опиши словами, что ты там видел! — приказал дьяк.
Стенька, заведя глаза к потолку, принялся описывать длинные полки и стоявшие в ряд бочата.
— Да всякий погреб таков! — прервал его боярин.
— Твой — особенный. Коли угодно, мы сейчас спустимся вместе, отодвинем ту бочку, и Степа покажет, как он проползал тем лазом, — Башмаков встал. — Идем, Гаврила Михайлович. Коли боярин не верит, пусть убедится.
Стенька хотел было напомнить, что ход оказался чем-то забит, да встретил башмаковский взгляд.
Встал и Деревнин.