— Ступай, ступай! — нимало не смутившись, махнула свободной рукой Настасья. — А мы за тобой!
Данилка выскочил во двор и побежал к крылечку.
Много за эти дни стряслось непонятного, однако сейчас его волновал лишь один вопрос: как же это стряслось, что Настасья в зазорные девки угодила? С ее-то красой, с ее-то норовом?
— Что Настасьица? — спросила Федосья. — Все обговорила?
— Мы сейчас ненадолго со двора пойдем, — отвечал Данилка, торопливо одеваясь. — А потом вернемся.
Он натянул ставший уже узковатым тулупчик. И снова распущенный чуть ли не до подмышки рукав смутил его.
— Погоди, крестненький, — велела Федосья. — Скидывай эту лопотину! Есть у меня для тебя получше шубейка.
— И сапоги! — добавила Авдотьица. — Мне-то мой новые купил, а старые мои ему впору будут. Чего ж по снегу-то в лаптях?
Данилка посмотрел на статную, крупную девку и поверил — да, должны быть впору, велики бы не оказались…
— Шапку еще у меня купчишка забыл, — добавила Марьица. — Хорошая совсем шапка, надорвано только, ну да зашить можно. Раз ты конюх, то шить, поди, умеешь!
Данилка смолчал.
Конюхи-то сбрую чинили, и весь швейный приклад у них для этого водился, да только кто ж пустит к такому делу парня, приставленного к водогрейному котлу?
— Так я сбегаю, — предложила Авдотьица. — Я ж тут рядышком живу, я живо!
— К моим загляни, — попросила Марьица. — Спят ли? И скажи бабушке, чтобы шапку дала.
— Так это ж мне какой крюк?!
— Беги, беги, ноги у тебя длинные! — напутствовала Федосья. — А ты, миленький, садись да ешь.
— Настасья ж с Юрием, не знаю, как по батюшке… — Данилка что-то не смог назвать самоуверенного, но во всем покорного Настасьице парня Юрашкой.
— Они у меня в избенке, что ли, остались? — спросила Феклица. — Ну так ты ешь, ешь, светик! Ты и голову обглодать успеешь, и зайца вон мы не доели. Часто ли тебе такое достается? Знай ешь да помалкивай!
— Не евши легче, а поевши — так крепче! — подсказала Матрена Лукинишна.
— Наш Абросим есть не просит, а ест — не бросит! — вставила свое словечко Федосья.
— Не евши, не пивши, и поп помрет! — Феклица силком усадила парня на лавку. — Давай, наворачивай! Чтоб не трещал на все государевы конюшни, будто девки с Неглинки тебя голодным отпустили!
И точно — как раз заячью ногу Данилка обгладывал, подобрав перед тем всю окружавшую зайца печеную репу, когда явилась Авдотьица с мешком, и тут же следом — Настасья и Юрашка.
Как они, идя, шеи себе не переломали — Данилка понять не мог. Даже в тесной горнице, часть которой была отгорожена крашенинной занавесью, передвигались бок о бок, за руки держась и друг дружке в очи заглядывая. Вот тут бы им и споткнуться, однако не спотыкаясь, подтверждая поговорку, известную Данилке еще с оршанских времен: о том, что дураков, влюбленных и пьяных сам Бог бережет.
— Ого! — подивилась Настасья, глядя, как девки вовсю снаряжают Данилку. — Вон каково моим кумом быть! Гляньте, девушки, — ишь, красавец!
Надо полагать, ничего с Данилкиной рожей не произошло, как была с перекосом, так и осталась. Но хоть и старая, да просторная шуба позволяла стоять, расправив плечи, и пусть не было из-под нее толком видно ног в красных сапогах, но и ноги упирались в пол иначе, а шапка оказалась вовсе ладная, если бы Марьица не показала, где надорвано, сам бы и не заметил.
— Для кого-то будет красавцем, — предрекла Матрена Лукинишна.
— Ну, пойдем, что ли? — вроде и спросила, а на самом деле приказала Настасья.
— Ступайте с Богом! — вразнобой откликнулись девки.
Они вышли втроем. Во дворе Юрашка подобрал палку — на случай от псов обороняться.
— Опять снег повалил, — недовольно сказал он.