Останься они по ту сторону забора — и Гвоздь был бы заперт во дворе, как в ловушке. Но они вошли и даже удалились от калитки настолько, что он имел возможность проскочить.
Слишком поздно двое стрельцов кинулись навпереймы…
Гвоздь, отмахиваясь бердышом, пробивался к калитке яростно, и он уже был к ней спиной, оставалось лишь выскочить. Настасья и Данилка, услышав шум схватки, прокрались к углу подклета, выглянули и увидели, что Гвоздь задом вываливается в переулок, а один из стрельцов падает на снег.
— Назад… — Настасья удержала Данилку, чтобы слишком далеко не высовывался.
Стрелецкий десятник поднялся, весь в снегу, и подошел к лежащему, над которым уже склонился его товарищ.
— Гляди ты, ранил… — прошептала Настасья. — Сейчас они его отсюда выведут…
Но рана, видать, была не опасная. Десятник приказал — и вместе с оставшимся невредимым стрельцом они побежали следом за Гвоздем. А раненый кое-как встал сам и, пошатываясь, побрел следом.
Брел он медленно, опираясь о бердыш, и, видать, было ему худо.
— Ну, коли они сейчас на помощь позовут, будет тут весело, — сказала Настасья. — Надо поскорее выбираться… Коли Гвоздь к сараям бежал, стало быть, знал, что делает. Не иначе там какой-то лаз имеется… Федора Тимофеевна к соседке прямой дорожкой бегает… И узко там, видать, Гвоздь боялся, что, пока пролезать станет, как раз в спину бердышом получит.
— Дай-ка я погляжу, — предложил Данилка. — Я глазастый.
Он думал, что сумеет высмотреть щель или что иное — то, на что рассчитывал Гвоздь. А для того, чтобы понять замысел Гвоздя, нужно было хотя бы посмотреть, куда ведут его следы до того мига, пока его не заметили стрельцы.
На белом снегу следов было предостаточно — Гвоздь все-таки пробежал и туда, и обратно. Лунная ночь очень даже способствовала тому, чтобы в этом месиве разобраться, да только Данилка еще не умел.
Он не мог высовываться из-за подклета и смотрел, вытягивая шею и пытаясь наметить направление бега. Тут-то и привлекли его внимание странноватые следки.
Сперва Данилка не придал этим следам никакого значения — мало ли такого добра на снегу? Но было в них нечто неправильное…
Он пригляделся.
Они были не человечьи.
В общей путанице выделялись круглые ямки, как бы оставленные палкой или древком от бердыша. Но ни того и ни другого у Гвоздя не имелось…
Тут Данилка понял, что это за ямки, а заодно догадался, кого так остервенело преследовал Гвоздь.
— Настасьица! — воскликнул он. — А девка-то та! Помнишь? Девка-то — цела! Ушла! Успела!
— Тихо ты! — прикрикнула Настасья. — Ночь же — шепот слышно!
— Да вот же, вот! — приговаривал Данилка. — Вот же! Оттуда она бежала! Через подклет ушла! И к лазу!..
Точно — следы от посоха уводили куда-то за сарай.
— Жива она. Слышишь? Цела!
— Жива — это хорошо… — проговорила Настасья. — Ее-то Господь спас…
Она замолчала.
— Что ты, Настасьица? — спросил обеспокоенный Данилка, ведь следовало скрываться поскорее, а не стоять столбом.
— Это — видишь? — Настасья показала нож. — Вот за это я так отплачу — небо с овчинку покажется!
И она перекрестилась окровавленным ножом.
— Будешь стоять столбом — ни за что ты не отплатишь! — решительно заявил Данилка, видя, что девка сейчас малость не в своем уме. — Бежим, у нас же еще лошадь с санками есть! Удерем!
— Точно! — словно опомнившись, негромко воскликнула Настасья. — Держи-ка. Мне есть чем отбиться.