Данилка встал и пошел к двери, а она с Юрашкой — следом.
— Шубу не надевай, нам только через двор перебежать, — сказал Юрашка. — Вон, видишь, изба?
— Там Феклица живет, и она сегодня топила, — добавила Настасья. — Ну, что встал в пень?
Они вдвоем привели Данилку в маленькую, едва повернуться, избенку, вытопленную по-черному. Дым уже ушел в окошечко над дверью, и Юрашка, чтобы зря не студить помещение, задвинул то окошко деревянной дверцей.
— Садись! — велела Настасья, показав на лавку, сама села на припечке. — Говори!
— А что говорить-то?
— Пусть скажет, о чем он с Подхалюгой совещался, — подсказал Юрашка.
Он стоял в дверях, уперев руки в бока, с таким видом, что даже ежели бы сам нечистый вздумал проскочить в эти двери — и ему бы пришлось несладко.
— Я еле от того Подхалюги с Гвоздем ноги унес… — честно признался Данилка.
— А совещался-то о чем? — переспросила Настасья.
— Да о душегрее же! Я ее всюду искал!
Настасья и Юрашка переглянулись.
— Ишь заладил! Да чем она тебе так уж дорога, та душегрея?
— Ежели ее найти, то человека от дознания спасти можно.
— А что за человек?
— Родька Анофриев, конюх.
— И при чем тут бабья душегрея?
— Это его тещи покойной душегрея…
Слово за слово, вытянула Настасья из куманька про убийство Родькиной тещи да про исчезновение ее тряпичной казны, но времени на это потратила немало. И довел он рассказ до своего розыска, про похождения в доме, куда привел Гвоздь, не докладывая. Не такого рода были похождения, чтобы ими выхваляться перед зазорными девками.
— Стало быть, полагаешь, что тот Родька пришел к теще с вечера пьяный, дома ее не нашел, покопался в коробах, нашел чего получше и понес пропивать? — уточнила Настасья. — И пес на него не лаял, а если и лаял, то в общем шуме никто того не понял. А кабы ночью притащился — пес поднял бы переполох на всю слободу, и соседи бы слышали?
— Да.
— И ежели нападешь на след душегреи, то и людей найдешь, с которыми он пил? И они его невиновность подтвердят? Питухи-то?
На это Данилка не знал, что и ответить. А говорить о зазорных девках, вернее, о той, с кем Родька, возможно, пил и блудил, а рассчитался душегреей или чем иным из Устиньиного добра, ему опять сделалось неловко. Настасьица-то, при всем ее норове, — кто? То-то…
— Погоди, княгинюшка! Погляди, что получается! Ходит этот молодец, всех допекает своей душегреей! Все его посылают сама знаешь куда! И вдруг один Подхалюга принимается расспрашивать! — вдруг сообразил Юрашка.
Настасья вскинула руку, призывая к молчанию.
Юрашка вглядывался в ее лицо с надеждой.
— Послушай, куманек, — подумав, сказала Настасья. — Расскажи-ка ты нам все это еще разок! Мы с тобой покумились, и ты на мои грубые слова не обижайся. Начни-ка ты сначала. Как знать, может, и сумеем мы отыскать эту твою душегрею. Может, и того, кто ее пропил или заложил, найдем. У нас, зазорных девок, всюду есть такие ниточки, за которые потянуть можно…
— Да ведь рассказал же!
— А ты вдругорядь!
— С другого конца, — надоумил Юрашка. — Ты нам про того Родьку пьяного толковал да про убитую Устинью. А ты про себя — как ты-то в это дело ввязался?