Каждый урок длился не более полутора часов, а после двенадцати три часа были посвящены занятиям гимнастикой или фехтованию, или же прогулке по парижским паркам. Некоторые играли в футбол или ездили верхом. Школьная форма отсутствовала.
«Мечешь бисер перед свиньями… Вот, вероятно, в чем загвоздка: слишком много с ними цацкаемся, ни тебе линейкой по пальцам не ударь, ни дурацкий колпак не надень… Вот меня так учили, и это закалило мой характер!» — подумал Шарль Таллар, слегка покривив душой: на самом деле ему очень нравилось работать в этом вполне либеральном заведении. Он состоял в той группе учителей, что готовила к степени бакалавра. Большой популярностью у учеников не пользовался, однако тридцать две овцы из его отары вполне добродушно ценили педагогические способности и непредвзятость своего пастыря, заметные на фоне остальных учителей. Один-единственный серьезный недостаток все портил: у него совершенно не было чувства юмора. Только мраморная статуя могла не рассмеяться шуткам Гийома Массабьо, лучшего фигляра в классе!
Он вдруг передумал и перед каждым из нулей поставил единичку. А вдруг та, что написала письмо, приходится родственницей кому-нибудь из этих двух балбесов?
Он лихорадочно порылся в памяти. Сочная блондинка, к которой помчался Жак Верньон, когда зазвенел звонок, — была ли это его мать или гувернантка? А кто, интересно, ждал на выходе Фердинанда Гальбье?
Он приметил еще одну женщину, кудрявую брюнетку с вздернутым носиком, но как ее зовут, вспомнить не мог. Хорошо бы это была она…
Да какая разница, кто! Сам факт, неужели листок кремовой бумаги, подброшенный ему в портфель, — проделки матери, одного из бесенят, которых он окормляет? Старательный почерк, фиолетовые чернила (явно у сына позаимствовала), уверенный нажим, вычурная неразборчивая подпись, различимо только заглавное Л: явно писала женщина.
«”…привыкала к удовольствию каждый день видеть вас, это превратилось в какое-то наваждение…“ — красиво изъясняется, а?» — спросил Шарль Таллар у своего отражения в зеркале, прежде чем продолжить чтение.
Он подошел к окну и прошептал: «Леони? Люси? Луиза?»
Задумчиво застыл, глядя на улицу. Сквозь занавеску различил силуэт своего соседа по лестничной клетке, Вилфреда Фронваля, который возвращался из кафе, где убивал время за игрой в домино с другими завсегдатаями. А если это он — автор загадочного послания? Способен ли он на такое низкое коварство? Шарль Таллар принялся прикидывать так и сяк, поглядывая на плетущуюся к дверям фигуру бывшего торговца-филателиста. Ключ повернулся в замке, дверь скрипнула. Взвесив все за и против, он отверг это предположение.
Едва въехав в это буржуазное жилище, Шарль Таллар завел дружбу с этим соседом, шестидесятилетним стариком с вкрадчивыми манерами, который постоянно предлагал ему свою помощь и старался услужить. Вилфред Фронваль, казалось, обладал каким-то шестым чувством, он угадывал мысли и намерения Шарля Таллара, прежде чем тому они даже в голову приходили. Так, например, он принес ему кофемолку и сковородку, когда еще коробки с вещами предыдущего квартиросъемщика стояли в коридоре, и тут же рассказал, в каких магазинах что нужно покупать. Он к тому же многократно приглашал Шарля на аперитив в своей вотчине, называемой «Фасоль».
И постарался наладить своему протеже тесный контакт с нелюбезной хозяйкой этого питейного заведения Каролиной Монтуар.
— У вас будет у нее своего рода кредит, это вам пригодится, если вдруг нет наличности. Главное, неустанно повторяйте ей, что вам так нравится, когда она напевает что-то из Бизе, ей медведь на ухо наступил, но она мнит себя второй Эммой Кальве[1014] не нужно ее разубеждать, и у вас с ней будут отличные отношения!
Через пару месяцев до Шарля Таллара дошло, почему некоторые посмеиваются, когда он и его покровитель заходят в бистро. Как он был наивен! Вот почему старик его поглаживал то по руке, то по коленке!
— Будьте с ним поосторожнее, ему нравятся мужчины, это может повредить вашей репутации, и на работе узнают — будут неприятности, — шепнула ему как-то вечером Каролина Монтуар.
К удивлению и огорчению Вилфреда Фронваля, Шарль Таллар с тех пор отказывался пропустить с ним стаканчик и вообще бежал его как чумы. Он и сам расстраивался по этому поводу, потому что знал, что старый филателист был счастлив, что кто-то готов смотреть его альбомы с марками, и вовсе не собирался покушаться на его честь. Однако тот факт, что письмо было подброшено в портфель, свидетельствовало не в пользу старика.
«Ну если это он, то он как минимум принял меры предосторожности, назначив встречу подальше от школы».
Основной вопрос заботил Шарля Таллара: какой костюм ему надеть на свидание. У него, правда, все равно их было только два, так что выбор был невелик: коричневый или бежевый?
В лужах на тротуаре отражались огни витрин и фонари экипажей, проносящихся в сторону бульвара Бон-Нувель. Жозеф не испытывал никакого желания присутствовать на специальном представлении пьесы «Дегенераты!», хоть афиша и уверяла красными большими буквами:
Он увидел, как перед окошками касс образовалась большая очередь. На протяжении более семидесяти лет публика высоко ценила театр «Жимназ», прославленный такими именами, как актрисы Рашель и Дежазе, драматурги Эжен Скриб, Александр Дюма-сын, Эмиль Ожье и Октав Фейе.
Жозеф смешался с толпой, чтобы послушать, что говорят ценители искусства. Там были дамы, обожающие сентиментальный театр, романтические хитросплетения сюжета, сорванные украдкой поцелуи — эти просто на дух не выносили серьезных сюжетов. Были ненавистники единого оформления спектаклей, хулители любовных треугольников, снобы, гордящиеся местом в партере.
Жозеф записал кое-какие соображения в блокнот: вдруг ему взбредет в голову идея написать пьесу. Набросал портреты людей, читающих газету, сидя на складных стульях в тени зонтиков. Под навесом-маркизой женщины вяжут, другие укачивают свертки с пищащими младенцами. Нищие студенты жмутся к мидинеткам[1015], которые сами не в состоянии приобрести что-то получше балкона второго яруса или галерки.
У входа в театр толпились торговцы билетами по сниженным ценам. Жозефу предложили последнее свободное кресло в партере, он помотал головой.
«“Дегенераты!”, вот уж повезло так повезло, я и так уже намучился с этой нудятиной “Мадемуазель Морассе”, премного благодарен! Хоть бы это еще не тянулось до самой ночи!»
Он направился в сторону бульвара Пуассоньер, средоточия больших ресторанов и пивных, бросил беглый взгляд на кричащий рекламный щит газеты «Ла Либр Пароль», мельком посокрушался по поводу былого величия ресторана «Бребант», превратившегося в скверную забегаловку. Потом, опасаясь упустить подходящий момент, вернулся.
Он сказал Айрис, что задержится в магазине, поскольку надо подготовиться к праздникам в конце года, но ему вовсе не улыбалось прийти на улицу Сены за полночь. Хотя желудок настойчиво требовал пищи, он удержался от искушения поужинать в пивной, из которой неслись завывания цыганского квартета. Повернул на улицу Луны, купил молочный хлебец и уселся на скамеечку, освещенную огнями ресторана «Маргери». Он рассматривал густо накрашенных девиц, по всей видимости, танцовщиц или певиц легкого жанра, которые спешили в кафе-шантаны, где им предстояло выступать, чтобы потом, расхристанными и растрепанными, в ночи так же спешить по домам.
Внезапно ему открылся весь абсурд ситуации. Буквально через пару недель весь этот привычный ход событий будет уничтожен появлением кометы. Смеяться тут или бояться? Он вынул из кармана «Конец мира», роман Камиля Фламмариона, открыл его на отмеченной странице:
Цифра 13 поразила его. Он впился зубами в булочку, откусил кусок. Интересно, автор произвольно выбрал эту дату или что-то имел в виду? Проглотив, продолжил чтение:
Он закрыл книгу. Что толку вечно дрожать и обливаться холодным потом? Жозефу внушал надежду тот факт, что катаклизм, который станет концом всего живого на Земле, знаменитый ученый назначил на XXV век.
«Все-таки время еще есть, — утешал он себя. — Вот странно-то: я только и делаю, что занимаюсь серийными убийствами, а сам терпеть не могу смерть. Ладно, забудем».
Чтобы как-то убить время, он тщательно изучил программку пьесы «Мадемуазель Морассе», которую выудил утром из кучи подобных бумажек, проведя раскопки в подвале их магазина. Имя Робера Доманси было записано самым мелким шрифтом.
[1014] Эмма Кальве (1858–1942) — французская оперная певица.
[1015] Мидинетка (устар.) — молодая парижская швея.