Азирафаэль услышал короткий, прерывистый вздох, полный ужаса. И лишь миг спустя, с короткой вспышкой паники, осознал, что издал его он сам. Он всё ещё не верил. Всё ещё надеялся на…
На что-то.
— Кроули! — отчаянно, сдавленно крикнул он, смутно понимая, что лучше было бы сохранять тишину, но не в силах справиться с захлёстывающей сознание волной ужаса. — Кроули, ради бога! Где ты?! Кроули?!.
Он задохнулся, всхлипнул, почти сверхъестественным усилием заставив себя замолчать. И понял, что его трясёт. Крупной, болезненной, ознобной дрожью. Нет. Кроули не ушёл бы. Он бы не бросил его одного. Должно быть, Кроули просто отошёл, пока он был без сознания, скоро он вернётся, надо просто не шуметь… Просто дождаться… Просто…
Он содрогнулся, обхватывая ледяными руками плечи и пытаясь справиться с вползающим в тело, в душу холодом. Скорчился, подтягивая к себе колени…
И, оцепенев, застыл, не решаясь даже вздохнуть.
Вот и всё.
Вот и ответ.
— Кроули… — безнадёжно, беззвучно прошептал Азирафаэль, зажмуриваясь и чувствуя, как из-под век начинают струиться беспомощные слёзы.
Он должен был догадаться сразу.
Должен был понять, что означает этот холод. Это тягостное ощущение скованности, сжатости.
Должен был.
…Понимал.
Просто не думал, что сумел научиться у людей этому — не замечать того, во что не хочешь верить.
Он медленно согнулся, без сил утыкаясь лбом в застрявшие до колен в застывшем камне ноги, и тихо, безнадёжно застонал.
Вот. И. Всё.
Азирафаэль чувствовал, что задыхается. Слепой, нерассуждающий страх сдавливал грудь, словно равнодушный камень не до колен — до самого горла заковал его в свой холодный панцирь. Мешал дышать. Вырывался короткими, судорожными всхлипами из спазмированного горла, мешаясь с отчаянными бессвязными мольбами. Наверное, ему должно было быть стыдно. Ангелам не положено бояться. Особенно — так.
…ангелам и умирать не положено. Они, по идее, этого вообще не умеют. У него всегда всё получалось не так, как положено…
Азирафаэль сдавленно застонал — и понял, что начинает медленно скатываться в истерику. Тяжёлую, бессмысленную и позорную.
И, прерывисто вздохнув, стиснул зубы, заставляя себя задержать дыхание.
Губу прошило болью, плеснуло горячим; ангел запоздало понял, что прокусил её, и какой-то частью сознания даже порадовался этому. Он не хотел умирать, позорно рыдая и захлёбываясь в бесполезных мольбах к Небесам, которым нет и не будет дела до его жажды жить.
Он вдруг понял, что хочет… хочет уйти с честью. У людей получалось. Они тоже боялись. Некоторые даже не верили, что будет что-то после смерти. Азирафаэля всегда восхищало их мужество, их спокойная гордость перед лицом гибели. То, как они находили в себе силы думать о ком-то, кроме себя, о чём-то, что было для них важно…
Азирафаэль беспомощно всхлипнул. Он не знал, что это настолько страшно.
И не понимал, где взять спокойствие, чтобы дождаться теперь уже неизбежной гибели достойно.
…Было холодно. Чудовищно, невыносимо холодно. В Аду должно быть жарко — казалось бы. А он мёрз. Просто коченел от липкого, слизняком вползающего под кожу холода. Совсем как тогда, внутри границы. Холод и огонь, страх и одиночество. Лучше бы он не боролся. Лучше бы просто сдался тогда, когда уже не было сил бояться. Когда осталась только усталость и надежда на то, что в одиночку Кроули сумеет всё-таки вырваться из этой ловушки.
Сумел.
Почему же ему сейчас так больно?
Почему ему так тоскливо?..
Почему…
Азирафаэль тихо застонал. Озноб был таким сильным, что, казалось, он сейчас просто развалится, рассыплется на мелкие кусочки.