Степи Евразии в эпоху средневековья: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Для неполивной керамики характерна большая стандартизация, четкость форм и простота орнаментации, сводящейся главным образом к линейно-волнистому орнаменту. Это наряду с хорошим обжигом и высоким качеством глины говорит о крупном ремесленном производстве ее. Формы имеют аналогии главным образом в памятниках Северного Кавказа XII–XIII вв. Есть заимствования из керамики Волжской Болгарии, Хорезма и Монголии (рис. 101).

Поливная керамика из красной глины, орнаментированная резьбой под поливой по ангобу, техникой резерва или росписью ангобом и полихромной росписью под поливой имеет черты заимствования в керамике Закавказья и византийско-херсонесского круга. Поливная керамика из кашинного теста очень близка хорезмской керамике такого же типа, что было отмечено еще А.Ю. Якубовским. Кашинная керамика с надглазурной росписью несет на себе влияние иранской керамики, выполненной в технике «минаи», и посуды с люстровой росписью. В золотоордынском гончарном ремесле в XIV в. складывается самостоятельный вариант росписи ультрамариновой краской по белому фону, ставшей потом характерным для так называемой тимуридской керамики. Среднеазиатское происхождение имеет штампованная сероглиняная посуда, иногда украшенная поливой (рис. 100; 102, 1–9, 12) [Булатов Н.М., 1968, 1971, 1974; Михальченко С.Е., 1973].

Для архитектурного декора золотоордынских зданий характерны майоликовые кашинные изразцы с надглазурными и подглазурными орнаментами, имеющими сходство со среднеазиатскими изразцами, резные мозаики с характерным включением красного цвета, имеющие аналогии в закавказской и среднеазиатской архитектуре, плитки резной терракоты, обычно покрытые поливой с растительным и эпиграфическим орнаментом (рис. 102, 10, 11, 13–19). Применялся резной камень, резной ганч. В целом архитектурный декор носит ярко выраженный среднеазиатский характер с чертами влияния архитектуры Закавказья и Ирана [Воскресенский А.С., 1967; Федоров-Давыдов Г.А., 1976б; Носкова Л.М., 1971, 1972а, б].

Металлические изделия имеют аналогии как в Волжской Болгарии (замочки в виде зверей) (рис. 98, 8), так и на Руси (железные замки). Широко было распространено производство чугунных котлов и чугунных втулок для колесниц. Оружие представлено стрелами так называемых монгольских типов, в том числе типичными для XIII–XIV в. широкоперными стрелами. Известны сабли с характерными перекрестиями, концы которых загнуты в сторону клинка, в частности сабля с именем Узбека, бронзовые шестоперы, кольца для натягивания лука. Искусство торевтики представлено серией золотых и серебряных сосудов с орнаментацией, восходящей к китайским орнаментам и мотивам. Но известно также множество сосудов и изделий со среднеазиатскими и передневосточными мотивами. Пышно развивается искусство скани и зерни, создавшее своеобразный золотоордынский стиль сложных вычурных форм ювелирных изделий [Крамаровский М.Г., 1973; 1975; Спицын А.А., 19096; Федоров-Давыдов Г.А., 1976б, с. 162–188].

В золотоордынских городах была распространена иранская литература и язык, ярким примером чему являются не только переводы поэм на кипчакский язык, но и персидские стихи на изразцах и блюде из Нового Сарая. Найденные в золотоордынских городах эпиграфические памятники отличаются большим языковым разнообразием — иранские и арабские надписи на вещах, половецкие надписи, уйгурское письмо и монгольские тексты, тамги на сосудах, восходящие к хазарским знакам (рис. 98, 3).

Находки астрономических инструментов (квадранта и астролябий арабского типа) говорят о развитии наук. Огромное число монетных находок свидетельствует о развитии мелкого городского торга. Привозные вещи, такие, как китайский фарфор и шелк, византийские иконки, итальянские и сербские вещи, сирийско-египетское стекло, украшенное эмалями, индийские золотые монеты, серебряная монета XIII в. из Бейрута, арабские ткани, свидетельствуют о том, что золотоордынские города на нижней Волге были центрами оживленной международной торговли, связывавшей Восток и Запад [Федоров-Давыдов Г.А., 1960, 1963, 1976б; Янина С.А., 1954, 1958, 1960, 1962; Савельев П.С., 1857–1858; Френ X.М., 1832].

Итак, собственно золотоордынская культура относится полностью к XIV в. — времени расцвета этого государства. Удары русских войск на Куликовом поле по армии Мамая в 1380 г. и разгром основных центров Золотой Орды в 1395 г. Тимуром положили конец могуществу Золотой Орды. В XV в., несмотря на некоторые попытки объединения, предпринятые Едигеем, Золотая Орда, раздираемая междоусобной борьбой и смутами, ослабла экономически. С трудом удерживала она власть над покоренными народами, которые, как, например, Русь, в течение этого столетия сумели окончательно сбросить ее иго. К концу XV в. Золотая Орда распалась на ряд государств: Астраханское, Казанское, Крымское и Сибирское ханства, Узбекское кочевое ханство, Большая Орда [Егоров В.Л., 1972; Федоров-Давыдов Г.А., 1973; Греков И.Б., 1975; Сафаргалиев М.Г., 1960].

Монгольское завоевание было реакционным историческим явлением. Оно отбросило назад в историческом развитии покоренные монголами народы, задержало их экономический и социальный прогресс, привело к уничтожению массы материальных ценностей и производительных сил. И, хотя в кочевнической степной части Золотой Орды завоевание и перераспределение пастбищ и кочевых угодий способствовало развитию феодальных отношений, в целом государство Золотая Орда не имело исторических перспектив, было паразитическим наростом, задержавшим ход исторического развития Восточной Европы.

Но, тем не менее, его историческое и археологическое изучение весьма важно. Оно оставило значительный след в истории народов Восточной Европы, Казахстана и Сибири, и без учета этих явлений не может быть понята их дальнейшая историческая судьба.

Заключение

История народов, заселявших в эпоху средневековья евразийские степи, еще не написана. Объяснить это обстоятельство можно необъятностью источниковедческой базы и множеством встающих перед исследователями проблем. В настоящее время мы можем назвать только двух советских ученых, которые сделали попытку охватить в своих монографиях многовековую историю огромных массивов племен и народов, кочевавших на тысячекилометровых степных просторах Сибири и Европы. Это С.В. Киселев, написавший «Древнюю историю Южной Сибири» [М., 1949] и М.И. Артамонов, создавший поистине энциклопедический труд «История хазар» [Л., 1962]. Стремлением обобщить как можно более обширный хронологически и территориально материал ограничивается сходство этих двух работ. Книга С.В. Киселева исходит из обработанного и осмысленного им археологического материала, поскольку она посвящена в значительной степени бесписьменному периоду истории (начинается с неолита). Книга М.И. Артамонова полностью базируется на анализе письменных источников, археологические данные превращены в ней в иллюстративное сопровождение текста. Таким образом, даже эти работы, несомненно являющиеся первыми опытами широкого охвата материала, не смогли вместить в себя полный анализ всех имеющихся в распоряжении исследователей источников, не отразили все их многообразие и не использовали всей информации, которую эти источники могли бы дать.

Работы других исследователей обыкновенно посвящены отдельным более или менее крупным проблемам: истории каганатов и иных кочевнических государственных образований, всесторонней характеристике степных археологических культур, экономике и культуре того или иного кочевого объединения. В лучших из них поднятые проблемы рассматриваются очень глубоко, с максимальным использованием разносторонних данных: письменных, археологических, этнографических, антропологических, лингвистических и пр. В какой-то степени вопросы, поставленные или решенные в них, касаются всего степного населения, поскольку процессы, протекавшие в одном кочевом обществе, были в целом характерны и для другого. Тем не менее, общего представления о кочевых и полукочевых народах степей за тысячелетний период раннего и развитого средневековья они, естественно, не дают.

В данном томе впервые сведены воедино все известные сейчас археологические материалы, служащие одним из источников, необходимых для написания обобщающей монографии.

Следует подчеркнуть, что источник этот представляет собой для кочевниковедения громадное значение. Письменные сведения, несмотря на большое число средневековых авторов, путешественников, хронистов, ученых и политиков, писавших о кочевниках, весьма отрывочны, а нередко фантастичны и противоречивы. Собственных хроник или каких-либо записей ни у одного степного народа не сохранилось. Исключение составляют знаменитые сибирские эпитафии, написанные на тюркском языке орхонскими рунами. Однако они отличаются лапидарностью и в отрыве от других источников не играют заметной роли в восстановлении политической истории той эпохи.

Можно уверенно говорить о том, что без археологических исследований полная история степных народов не может быть написана. Именно поэтому и была начата эта работа по объединению и осмыслению всей громадной массы археологических материалов и источников, имеющих отношение к этим народам.

Самым существенным итогом проведенного комплексного рассмотрения материалов является, несомненно, вывод об общности культур средневековых обитателей степей. Общность прослеживается как в экономике и быту, так и в воззрениях и эстетических вкусах степных народов.

Повсеместно в степях господствовала кочевая или полукочевая экономика. В тех случаях, когда тот или иной народ в силу различных обстоятельств переставал кочевать, сохранялось отгонное скотоводство, при котором часть населения летом продолжала, передвигаясь по степи, вести кочевой образ жизни. Кроме того, все степняки, и кочевые, и оседлые, продолжали оставаться всадниками в быту, на войне, при жизни и после смерти.

Все это находит яркое подтверждение в археологических материалах. Отсутствие остатков поселений и постоянных могильников в одних археологических культурах свидетельствует о круглогодичном кочевании населения. У оседающих кочевников на зимовищах господствующей формой жилища оставались привычные юрты, следы которых неоднократно находили в степях (как в европейских, так и в сибирских). Если при оседании заимствовалась и осваивалась иная форма жилого сооружения (полуземлянка или глинобитный наземный домик), то, как правило, неизменным оставался очаг — открытый, иногда обложенный камнем, расположенный в центре помещения, т. е. так, как в юрте. Всадники — пастухи, охотники и воины — неоднократно изображались как в прикладном искусстве (накладки на седла и сбрую, амулеты и пр.), так и в графических рисунках на скалах, стенах, костяных поделках. Очень отчетливо выступает «всадничество» в погребальном обряде: за редкими исключениями все степные культуры характеризуются погребениями с конями, с их чучелами или же с конской сбруей (удилами, остатками седел, стременами и пр.). Богатые погребения обычно сопровождаются типичным для степных воинов набором оружия и поясами, украшенными бляхами из разных металлов: бронзы, серебра, золота. Необычайно выразительно противопоставляется степное вооружение оружию воинов земледельческих стран в русской летописи в отрывке, повествующем о заключении мира между печенежским ханом и русским воеводой Претичем в 968 г.: «И подаста руку межю собою, и въдасть печенежьский князь Прътичю: конь, саблю, стрелы. Он же дасть ему бронъ, щитъ, мечь» [ПВЛ, 1950, с. 48]. И действительно, сабли, остатки колчанов со стрелами, тяжелые луки с костяными накладками, остатки конской сбруи, скелеты и кости коней — все это характернейшие черты погребального обряда и инвентаря мужских (а иногда и женских) погребений степняков.

Сравнительный анализ погребального обряда говорит о близости идеологических представлений степного населения. Помимо обряда захоронений с конем, сбруей и оружием, эта близость выражается в распространении по степям отдельных ритуальных захоронений коней или их частей, в почти повсеместном сооружении над могилами курганов, в применении камня при сооружении этих курганов и могил, в изготовлении гробов-колод. Весьма характерным для тюрок является обычай строить поминальные храмики с каменными изваяниями умерших. Обычай этот, зародившийся у тюрок Сибири, дошел вместе с кипчаками-половцами до Причерноморья и берегов Днепра.

Общность художественных вкусов, общность степной «моды» нашли выражение как в скульптурных памятниках и рисунках-граффити, так и в одежде и украшениях. Причем если произведения изобразительного искусства отличаются абсолютной оригинальностью, то украшения и даже костюм нередко изменяются под воздействием «моды», распространенной в соседнем более развитом государстве, а иногда и под воздействием культуры побежденного народа, земли которого захватили кочевники.

Идентичность экономики и культурных традиций степных народов в значительной степени обусловливала и общность исторических судеб. Сложение различных каганатов, формирование новых этнических групп шло в степях одними путями, будь это в VIII или XIII в., в Азии или в Европе.

Как это ни парадоксально, но, несмотря на общность традиций и судеб степного населения, в целом для него характерно бесконечное разнообразие степных культур как в эпоху средневековья, так и в более раннее и более позднее время (вплоть до современности). Это разнообразие связано с общностью политической истории. Во «Введении» к данному тому уже говорилось, что кочевники не могли бы существовать, опираясь исключительно на кочевническую экономику. В силу чисто экономических причин они вынуждены были налаживать активные и разнообразные контакты с соседними странами и народами. Кроме того, захватывая на определенной стадии своего общественного развития земли, заселенные людьми, имевшими свои традиции и культуру, кочевники невольно воспринимали их с той или иной степенью полноты. Поскольку кочевники обитали и передвигались на территории, в длину равной почти четверти земного шара, то народы, с которыми они общались, отличались друг от друга весьма значительно этнически, лингвистически, культурно и т. п.

В результате различных влияний в степях в разные эпохи и периоды возникали все новые и новые культуры, причем кристаллизация одних шла по пути слияния с иной (какой-либо местной) культурой, других — под непосредственным воздействием высоко цивилизованного соседа. Чаще же при сложении новой культуры играли почти равную роль оба фактора.

Как правило, складывавшиеся в эпоху средневековья культуры были культурами образующихся государственных объединений. Поэтому их появление, расцвет и исчезновение находились в прямой зависимости от политической истории этих государств. Особенно четко эту закономерность удается проследить на хорошо изученной культуре Кыргызского каганата, разделенной археологами на три хронологических этапа: чаатас, тюхтятский, аскизский (VI–XIV вв.); культуре хазарского каганата, соответствующей пяти вариантам салтово-маяцкой (вторая половина VII — первая половина X в.), культурах Уйгурского каганата (середина VIII — середина IX в.) и Волжской Болгарии (X–XIV вв.). Даты культур и даты существования государств, устанавливаемые по письменным источникам, во всех перечисленных случаях абсолютно совпадают (см. сводную карту — рис. 103).

Ряд хорошо известных действительно существовавших объединений государственного типа не нашел отражения в археологических источниках. Причины этого кроются прежде всего в краткосрочности этих государств-каганатов или ханств. Таковыми являлись, например, Великая Болгария, венгерские Леведия и Ателькуза и др.

В огромных территориально государствах типа Тюркских каганатов или Монгольских Орд возможность сопоставлять археологические материалы с письменными проявляется только при анализе данных с отдельных памятников, поскольку археологические памятники этих государственных объединений изучены сравнительно с необъятностью занимаемых ими земель явно недостаточно.

Наконец, мы знаем археологические культуры, принадлежавшие народам, которые в эпоху раннего и развитого средневековья переходили к классовому (феодальному) общественному устройству, хотя и не создали и не возглавили, в отличие от хазар, кыргызов, кимаков, тюрок, монголов, крупных государственных объединений (см. сводные карты рис 103, 104). Тем не менее, их культура формировалась нередко даже активнее, чем у народов — создателей каганатов. Такова, например, аланская культура Предкавказья, развитие которой прослеживается, начиная с V в. вплоть до татаро-монголов и далее — до современности. Государство у алан сложилось только после гибели Хазарского каганата — в X в., тем не менее, культура их в значительной степени легла в основу культуры этого мощного государства. Другой пример — высокоразвитые культуры прабашкир, близкие по общему уровню развития к культурам соседних государств. Как и аланы, они имели глубокие корни в древности и традиции их сохранились до наших дней. Объяснять жизнестойкость и силу культур этих народов, по-видимому, следует ранним оседанием этих кочевников и тесным слиянием их с оседлыми местными племенами. Развитие их текло по определенному руслу, и никакие катаклизмы не могли уничтожить эти вполне сложившиеся степные цивилизации. Политическое подчинение народа какому бы то ни было государству не могло существенно изменить многовековые культурные традиции.

Следует сказать, что некоторые из таких народов с рано сложившейся культурой в соответствующих исторических условиях образовывали могущественные, причем весьма устойчивые, государства. Таким является Кыргызский каганат, просуществовавший почти тысячелетие. Характерно, что, несмотря на тотальный разгром государства монголами, тысячелетняя культура древних хакасов не была уничтожена, она переросла в современную этнографически хорошо известную культуру хакасов (рис. 103, 104).

Эпоха средневековья — это эпоха становления и господства феодализма. Только благодаря археологическим материалам и источникам можно в настоящее время говорить о степени развития феодальных отношений в различных синхронных или разновременных кочевых и полукочевых союзах и государствах. А это, в свою очередь, позволяет глубже проникнуть в историческую обстановку того времени, в каждом конкретном случае попытаться понять причины, побудившие тот или иной народ сниматься с уже насиженных мест и идти захватывать новые земли, новые пастбища.

Благодаря исследованиям этнографов известно, что для кочевнических обществ характерна своеобразная родо-племенная «вуаль», наброшенная на самые жесткие классовые отношения. В ряде случаев удается проследить эту «вуаль» и в средневековье при раскопках археологических памятников. Примером может служить Правобережное Цимлянское городище (остатки феодального замка в Хазарском каганате), где была обнаружена планировка куренем, свойственная еще для родо-племенного строя.