Помаши рукой знакомой звезде (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

  ПОМАШИ РУКОЙ ЗНАКОМОЙ ЗВЕЗДЕ

   Люба выезжала из Варшавы вечером. Вокзал, серое унылое здание из стекла и бетона, был построен так, что сквозняки гуляли по нему вдоль и поперек. Сейчас вокзал был почти пуст. Приходившие торопливо покупали билеты и тут же отправлялись на перрон. Встречавших было мало, и это было так не похоже на вечную сутолоку российских вокзалов, как будто живших своей тайной жизнью.

   Любе вспомнилась ночь, которую она провела с мужем здесь, на вокзале, два года тому назад. Был апрель, дни уже радовали солнышком, но ночи оставались по-прежнему холодными. Они хотели, выехав ночью, утром быть в Белоруссии, не опоздав при этом на брестское маршрутное такси, которое доставило бы их прямехонько до санатория. Но то, что казалось простым и логичным, сломалось при первом же столкновении с действительностью. Электричка, которая должна была отправляться в одиннадцать вечера, задерживалась. Муж суетился, несколько раз ходил узнавать, сколько же им еще ждать. Продрогнув в здании вокзала, они окончательно замерзли на перроне. Только через час им сообщили, что электрички не будет. Можно было возвратиться домой, но тогда через два-три часа сомнительного отдыха им надо было вернуться, так как первая утренняя электричка отправлялась около шести утра.

   Они подумали и решили остаться, все-таки это было хоть и не очень приятное, но приключение. Они уселись в центре зала ожидания, но вскоре поняли свою ошибку - пластмассовые стулья буквально примерзали к телу. Тогда они пересели на деревянные, которые были поставлены так, что образовывали круг. Кроме них пассажиров, ожидающих утренних электричек, не было, но люди все подходили и подходили, вскоре их собралось уже не менее сорока.

   Все они были, без сомнения, бездомными, и только по лицу и одежде можно было судить о степени их погружения в нынешнее состояние. Среди них были молодые и старые, некоторые с запекшейся кровью на разбитых лицах.. Вокзал жил: они подходили друг к другу, о чем-то совещались, куда-то выходили и возвращались вновь. Иногда мимо медленно проходили полицейские, вглядываясь в их лица, но ни к кому не приближались и не мешали передвижениям. И одни и другие знали, чего хотят.Люди- остаться под крышей, полицейские - тишины и порядка.

   Часу в третьем ночи хождение почти прекратилось, люди стали засыпать, но спать разрешалось только сидя, и полицейские немедленно будили тех, кто пробовал улечься. Никто с ними не спорил, только один, принявший, видимо, на грудь больше, чем ему требовалось для правильной оценки происходящего, закричал, завозмущался, требуя покоя. Лица полицейских из добродушных тут же превратились в суровые: никто не смел оскорблять их при исполнениии. Они не заламывали бедолаге рук, не поигрывали дубинками, а просто вытеснили его в холодный мрак ночи. Остальные не обратили на это никакого внимания: каждый здесь сам скреб на свой хребет и расплачивался за это тоже сам.

   Среди ночевавших на вокзале было три женщины. Две из них были поопрятнее третьей, и видно было , что они по мере возможности заботятся о своей внешности: волосы были подкрашены и аккуратно расчесаны, руки тоже чисты и без черных каемок под ногтями. Но это не могло обмануть никого: между ними и остальным миром уже пролегла невидимая пропасть. Женщины поужинали, достав продукты из сумок, а потом, подложив их под голову, заснули, свернувшись калачиком для тепла. Полицейские, проходя мимо, только посматривали на это явное нарушение правил, но не будили заснувших. Наверно, мудрыми были их мамы, сумевшие вложить в головы своих детей уважение к женщине, какой бы она ни была.

   Уже к часу ночи Люба и ее муж замерзли настолько, что, открыв чемодан, натянули на себя все теплое, что имели. Сквозняки гуляли по вокзалу, ночь обещала быть бесконечной. Их присутствие здесь не осталось незамеченным: уже трое подходили и просили денег на еду. Муж покорно лез в карман за кошельком, но, когда подошел очередной проситель, отказал, проворчав, что на всех денег у него не хватит. Человек неожиданно легко засмеялся и отошел. Отказ не обидел его. Люди для него уже давно превратились в тех, кто давал деньги и кто не давал. И не факт, что одни были лучше, чем другие, могло быть и так, что он подошел со своей просьбой не в лучший момент их жизни. А уж о разных моментах жизни бездомный, наверно, знал побольше многих.

   В начале шестого спящие люди зашевелились и стали потихоньку разбредаться: новый день требовал от них больших усилий для выживания, и они использовали каждый шанс. Вздохнув, Люба подумала, что можно быть счастливым и несчастным в любой стране.

   Поезд шел в ночи. Она всегда плохо спала в незнакомой обстановке, но таблетки пить не хотелось. И Люба стала думать о том, что, решившись на эту поездку, как бы простится с теми, с кем была близка долгие годы. Городок, в который она ехала, находился в 360 км от Екатеринбурга. Возник он в 1910 году как поселок при создании лесосеки, а разрастаться стал после того, как увеличивался и увеличивался поток ссыльных и спецпереселенцев. К названию Городка было прибавлено ЛАГ, и к 1943 году этот ЛАГ разросся до семидесяти тысяч трудармейцев: немцев России, прибалтов, поляков из Западной Белоруссии и Украины, которые добавились к "кулакам". А потом прибыли спецпереселенцы из Молдавии, фины, калмыки, оуновцы, члены сект "Истинно-православных христиан" и "Свидетелей Иеговы". Кого только не было в этой пестрой толпе ( в ЛАГе находились даже японцы, китайцы, корейцы), ведь через Урало-Сибирское спецпереселение лишь в течение 1930-1945 гг прошло более 1,5 млн человек.

   В то время, когда Люба жила здесь, Городок представлял из себя маленький Вавилон: на слуху были русские, немецкие, еврейские, украинские, белорусские, польские фамилии. Не считалась экзотической и греческая фамилия Ламбрианиди, и английская - Смит. Никого не удивлял и маленького росточка китаец , которого звали Ван Ден Хуэй. Он был добр и безобиден, а, кроме того, по просьбе зрителей устраивал целые представления со своей кобылой. Ван развозил продукты по магазинам и больше всего, казалось, любил костлявую рыжую Маню, обучая ее в свободное время разным штучкам. Любимой у мужиков считалась такая: китаец подходил к лошади и трагическим голосом, закатывая узенькие глазки, произносил:

   -Манька! Немцы в городе!

   Главным для зрителей считалось в этот момент отскочить подальше, потому что бедное животное в ужасе закидывало голову и мчалось, не разбирая дороги, на потеху зевакам.

   Как бы там ни было, но жили дружно, по национальностям не делились, лишних вопросов не задавали, основным было то, каким ты человеком оказался, и тогдашнему руководству, наверно, казалось, что вот-вот родится он, новый тип - человек советский, но...

   Канули в Лету те времена, уже давно многие знакомые уехали в Израиль, Германию или просто в те места, откуда были сосланы, но были и такие, которые остались в Городке навсегда, ведь прошло немало лет, и некому уже было их ждать, не к кому было им ехать.

   В последнее время Городок стал похож на чахлый кустик герани на окне, который все чаще забывали поливать: молодежь уезжала в большие города и оставалась там, старики же покорно доживали свой век в покосившихся деревянных домишках. И тем не менее это место для Любы было родным, потому что она прожила в Городке 16 лет, а это не так и мало для того, чтобы воспоминания навсегда заняли особое место в душе. Родным оно было и потому, что там были похоронены дедушки и бабушки, тетки и еще Бог знает какая дальняя родня, чьи образы давно и прочно обосновались на самом донышке памяти.

   Поезд шел уже по Белоруссии, чистой и ухоженной. До Городка оставалось ехать всего ничего: пол- России. Утро было дождливым и сереньким. Люба любила дождь, он всегда успокаивал ее, и она уже собиралась, наконец-то, уснуть, но тут проснулась соседка, тоже немолодая дама, которая ехала в Москву к сыну. Вечером они, познакомившись, почти не разговаривали, только, наложив густо крем на лица и посмотрев друг на друга, рассмеялись, а затем улеглись, помня, что отдых в их возрасте просто необходим.

   Соседка дотошно расспрашивала Любу о том, давно ли та живет в Польше, нравится ли ей новая жизнь, куда она едет и зачем. Приходилось отвечать подробно, а также признаться, что полюбила эту страну, но не сразу, а когда убедилась в том, что простые люди живут теми же заботами, что и везде, и ненависть к кому-то им совершенно не нужна, ведь надо жить настоящим, потому что они и сами, как любой народ, были не святее Папы Римского.

   А дождь все стучал в окно, соседка, выговорившись, прилегла отдохнуть, и Люба наконец-то получила возможность поспать. Дневной сон в поезде, как и долгие разговоры друг с другом незнакомых людей, - дело обычное и обязательное, приносящее, как правило, какое-то успокоение. Серенький денек плавно перетек в такой же серенький вечер, и когда пришло время укладываться спать, настроение оказалось таким же сереньким.

   А поезд все шел и шел. СейчасЛюба находилась в русском вагоне, который был, несомненно, удобнее. За окнами проплывали бесконечные леса. Люба слушала рассказы соседок о их жизни, о родственниках и думала о том, как же все-таки замечательно устроен россиянин: ему всегда мало быть довольным жизнью самому, надо, чтобы и соседу было неплохо. Она улыбнулась, вспомнив, какой ужас отразился на лице пожилой женщины, когда та увидела завтрак Любы: три ложки геркулеса, залитых водой, куда позднее была добавлена ложечка меда. Любе пришлось долго убеждать соседок, что ее не обокрали, что у нее есть деньги и она в состоянии купить еду, что это просто вкусно.... но все было напрасно - на столике уже появились свертки и сверточки, а Люба, к стыду своему, стойкой никогда не была и вскоре пила чай с чудесными домашними пирожками, количество которых явно было рассчитано и на аппетит соседей по купе.

   Эх, хорошо начинать исправлять жизнь при помощи новой диеты с понедельника! Так Люба и собиралась сделать. Правда, для этого годился не каждый понедельник: надо было, чтобы он был ясным и безоблачным и чтобы душа пребывала в безмятежном состоянии и была готова к новым испытаниям. Но до этого срока еще оставалось три дня, и Люба собиралась полностью насладиться ими. Конечно, она понимала, что хитрит сама с собой не в первый раз, но что поделаешь, такая вот она...

   Последняя ночь не была исключением: уснуть не удавалось. Мысли о том, что скоро она увидит Городок, разволновали ее. Она представляла, как пройдет по улицам, где когда-то проходили ее дедушки и бабушки, родители. В молодости все стремишься куда-то, чего-то ищешь, а потом оказывается, что нет дороже того места, где прошло твое детство. Сколько же россиян, думала Люба, вот так раскидано по свету, и жаль, что воспоминания детей о родных местах будут совсем иными. Рвется ниточка, соединяющая прошлое и будущее, и никто не в силах связать ее, но все, скорее всего, должно быть как-то иначе.

   Ехать оставалось менее суток. Скучать особо было некогда; она то слушала музыку, то читала книгу. Ее попутчицы перебрались в другое купе подальше от постоянно хлопающей входной двери, а к ней подсела девушка лет девятнадцати, остальные две полки были свободными. Девушка без конца рассматривала один и тот же журнал мод, тоже читала. Друг на друга они почти не обращали внимания: наверное, сказывалась разница в возрасте. Тем не менее, в молчании тоже есть своя прелесть, и Люба была рада этому рада.

   Время приближалось к обеду, в вагон-ресторан идти не было особой охоты, но с другой стороны, это было хоть какое-то развлечение в тягучести дня. Люба любила находиться среди людей, потому что ей нравилось незаметно наблюдать за ними, кому-то потом придумывать судьбы, о ком-то стараясь все понять сразу. Это было увлекательным занятием на протяжении почти всей ее жизни, интерес к нему она не потеряла и сейчас.

   За выбранным ею столиком у окна сидел только один человек. Она не стала особенно разглядывать его, а поздоровавшись, заметила только, что у него были совершенно седые волосы и что он ел не торопясь, старательно пережевывая пищу . Он в ответ тоже поприветствовал ее, не поднимая головы. Дожидаясь официанта, Люба исподтишка рассматривала сидящих в зале людей, но сегодня никто не привлек ее внимания настолько, чтобы можно было потом подумать о нем. Похоже, был не ее день.

   Сосед тем временем собрался уходить и вежливо попрощался. Ей пришлось поднять на него глаза, потому что он уже стоял, она собиралась ответить, но неожиданно для себя услышала, что произнесла совсем другое:

   - Подожди, останься... - и сама испугалась своих слов.

   Человек замер, потом медленно сел. Она так и не отвела глаз от его лица. Он тоже с удивлением смотрел на нее, старательно роясь в своей памяти, но увы... ничего не находя в ней. Определенно, он не знал ее, она ошиблась. Да еще эти очки с затемненными стеклами... Может, попросить снять их? Однако, не очень-то это было удобно. Нет, определенно, она ошиблась. Он уже хотел сказать что-то вежливое, подходящее к случаю, но увидел, как она побледнела, и промолчал.

   Молчание затянулось. Он увидел, как женщина с силой сжала руки, стараясь унять дрожь пальцев. Надо было как-то объяснить ей ошибку, сказать, что не надо так волноваться, но опять промолчал, с удивлением заметив, с каким трудом она дышит. Еще не хватало ей тут сознание потерять... Он снова встал с места и как можно более участливо произнес:

   - Успокойтесь, пожалуйста. Честное слово, я - не он. Вы просто обознались, бывает...