Запрещенный Союз – 2: Последнее десятилетие глазами мистической богемы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В результате засыпания психики амплитуда дыхания меняется в сторону глубокого сна, где планеты перестают фонить. Вместе с тем бодрствующий антаръямин получает возможность дальше погружаться в глубины мироздания. Астральные вихри, составляющие обратную сторону психики, успокаиваются вместе с ней, а сквозь голоса звездных ангелов начинает проступать некий парадоксально-утопический ультратон, называемый нада[82]. Слушание нады является одновременно способом удерживания бодрствующего антаръямина на нужном галактическом курсе.

Чтобы услышать наду, нужно увидеть космос во сне. Остающийся бодрствующим антаръямин, следуя наде, словно аудиокомпасу, может при дополнительных благоприятных обстоятельствах определить источник этого изначального звука в психопространстве. Одним из таких обстоятельств является положение Луны в созвездии Близнецов. Это важно, поскольку источник нады находится в прямо противоположном направлении, в Стрельце, и чем ближе к нему Луна, тем сложнее услышать наду и определить ее эпицентр. Обращающийся вокруг этого эпицентра космос есть, по сути, наша галактика, летящая в запредельном пространстве метагалактики.

Движение галактик вокруг центра метагалактики дает эффект гравитационного поля, которое может непосредственно ощущаться бодрствующим телом как специфическим органом восприятия, отличным от пяти чувств уснувшей души. Выступая в качестве оригинального биолокатора, такое бодрствующее тело позволяет антаръямину «засечь» локализацию метагалактического центра. Однако дальнейшие попытки двигаться в этом направлении приводят к размыванию самого антаръямина в гравитационной стихии, парализующей всякие попытки независимого путешественника приблизиться к «запретному городу».

«Размывание антаръямина» означает субъективную утрату всех систем внешних координат и зависание в чистой открытости или тотальной неопределенности. Сугубо физиологически такое состояние представляет собой глубокий транс на грани комы, и весь жизненный процесс в данном случае поддерживается исключительно гравитационной «первоматерией» метагалактики. Сам по себе феномен крайне своеобразен, ибо представляет некое, фигурально выражаясь, «низведение на землю небесного огня». Практически это значит, что тело продолжает жить исключительно силой мистического внутреннего воления, силой онтологической воли к существованию. Такое состояние трактат «Абхидхармакоша» описывает как «максимальную концентрацию воли при полном отсутствии сознания».

С алхимической точки зрения, «волей тела» выступает «гравитационная первоматерия» центра метагалактики как онтологическая первооснова всего корпорального комплекса. Свою индивидуализацию гравитационная квинтэссенция обретает в силу специфических особенностей каждого отдельного тела, согласно принципу «цвет воды — цвет ее сосуда». Консолидация подобного гравитационного воления, достигаемая пребыванием в коматозном самадхи в течение длительного времени, оказывает необратимое влияние на психику. Познавательная интуиция в лице внутреннего свидетеля-антаръямина эмансипируется от закодированного в нервной системе кармического комплекса, что одновременно означает перерождение мотивационных установок личности. Как говорили древние, «Aham Brahmasmi! Tat tvam asi!» Или: «Я Брахман! Он — это ты». Вопрос о том, в каком направлении видимого космоса следует искать центр истинной, ультимативной метагалактики, тождествен проблеме локализации Демиурга. Какие из этого знания могут извлечь преимущества точные науки, прогнозировать не берусь, но для магического психотрипа знание «генерального направления» эквивалентно обладанию «компасом мудрых», магнитная стрелка которого указывает на химический парадиз.

Согласно данным современной космологии, Солнечная система вращается вокруг пустого центра (где расположена гигантская черная дыра) галактики Млечного Пути (диаметр около 100 тысяч световых лет). Центр локализован в созвездии Стрельца (на острие «стрелы»). Сам Млечный Путь, в свою очередь, находится в галактическом сверхскоплении Ланиакея (диаметром порядка 500 миллионов световых лет), гравитационный центр которого получил название Великого Аттрактора и расположен в южном созвездии Наугольника (невидимого с территории бывшего СССР).

Существует ли полюс вращения для Великого Аттрактора — вопрос открытый, поскольку есть мнение, что «тела» сверхскоплений не подчиняются законам гравитации в современном понимании последней. Границы нашей метагалактики как продукта Большого Взрыва есть теоретически границы космологической сингулярности, которая, возможно, каким-то образом связана с так называемой квантовой гравитацией, которая, при объединении с общей теорией относительности, позволит создать «теорию всего». При этом пространство метагалактики продолжает расширяться со сверхсветовой скоростью. До каких пределов? Эти темы до сих пор не изучены современной наукой, однако на их «практическое» решение есть указания в ряде ведийских текстов: «Ты есть в начале, середине и конце. Существуют миллионы вселенных, и, хотя они бесконечно велики, они кажутся атомами по сравнению с Тобой. Поэтому Ты называешься бесконечным» (Бхагавата-Пурана 6.16.36–37)[83].

Однажды во сне я услышал голоса. Проснувшись, прислушался и понял, что к мазару приближаются какие-то люди. Наверное, паломники. Выбравшись из серебристой «памир-ки», я начал разводить костер для чая. Через несколько минут на площадку перед мехмонхоной вышли два «геолога» (так местное население называет всех бородатых туристов). Впрочем, геологи на деле оказались гидрологами, направлявшимися на Ванчский хребет для каких-то замеров. «А что, переправу наладили?» Оказывается, не наладили. Сами гидрологи попали сюда через другую долину, спустившись в Лянгар с Хоитского направления. А паломников к Оби-Хингоу все не было и не было. Тем не менее я решил, как изначально рассчитывал, сняться с места при первых же гостях, тем более что я уже и так вдоволь насиделся у мазара. Мы выпили чаю. Гидрологи пошли вверх, я же отправился вниз, к Сангвору. Здесь меня вновь с радушием принял Назри. Накормил до отвала, предложил остаться переночевать, но я решил, что затемно смогу добраться до Лянгара — если повезет с попутной машиной из Пашимгара. Мальчишка вновь перевез меня в люльке на другую сторону потока. Я опять дал ему рубль. Поднялся на высокий берег, встал на тропу, осмотрелся. До заката оставалось часа четыре. В атмосфере царил полный штиль. Призрачный свет мягкого полуденного солнца превращал окружающий пейзаж одновременно в сюрреалистическое видение а-ля Дали и кристаллизованную реальность в духе метафизики де Кирико. В надежде на машину, которая меня когда-нибудь нагонит, я двинулся вниз по Оби-Хингоу к Лянгару.

Солнце клонилось к западу, а машина так и не появлялась. Мне ничего иного не оставалось, как ломить дальше до упора. Наконец стало совсем темно. Я продолжал идти. Тропа некоторое время шла по открытой местности, потом начала постепенно сужаться. Двигаться дальше можно было лишь с исключительной осторожностью, а значит, очень медленно. Вдруг мне послышалось, что где-то что-то съехало по склону. Этого было достаточно, чтобы я вспомнил, как по пути на Хазрати-Бурх местный лесник, подвозивший наш бабайский блок на «уазике», рассказывал о тусующемся в этих местах медведе — как раз на тропе от Лянгара до Пашимгара. Выйди, не дай бог, «парень» мне навстречу — совершенно непонятно, что делать дальше! Вправо вверх — почти отвесный скальник, влево вниз — тоже отвесно, но с перспективой свалиться в воду. Тут команда на катамаранах так и не смогла спуститься — слишком сильное течение, и причалить негде, — а где уж мне, вообще без всякой снасти? Снесет моментально — и с концами! Оставалось разве что разворачиваться и бежать назад, сколько мочи хватит. Другой вариант, о котором мне рассказывали местные специалисты, состоял в том, чтобы просто лечь на землю ничком и не двигаться. Медведь якобы обнюхает и уйдет. А если не уйдет?

Я продолжал двигаться вперед, но уже с двойной осторожностью, полностью включив прибор ночного видения и эхолот. Сквозное ощущение пространства, наработанное в период сидения у мазара, почему-то стало отказывать. То есть как таковое оно было и даже вроде указывало на присутствие постороннего начала, но вместе с тем последнее совершенно не представлялось возможным конкретно локализовать и тем более — отождествить с чем-то реальным. Возможно, шорох издал вовсе не зверь, а случайно сорвавшийся булыжник или что-нибудь еще.

Я приближался к наиболее стремному участку пути. Тропа превратилась в узкий каменный карниз, обрывающийся слева в невидимую бездну, на дне которой шумел безумный поток Оби-Хингоу. С правой же стороны весь довольно-таки крутой склон порос густейшим джангалом — идеальное место для медвежьих забав и засад! Ветви фантастических растений нависали прямо над тропой, превращая ее в галлюциногенную аллею страха. Стресс усилился. Я вспомнил про чод[84] и попробовал наперекор судьбе сосредоточиться на сознательном стремлении к самопожертвованию как акте освобождения от сансарных комплексов: «Духи тьмы, явитесь сюда и примите тело сие себе в пищу!» В этот момент все пространство вокруг осветилось интенсивным фосфоресцирующим светом, и я увидел прямо перед собой, на белеющей тропе, гигантскую черную тень человекообразного существа. Гул?

Я лихорадочно обернулся, спонтанно перехватывая в руках ледоруб. На меня смотрело гигантское желтое око луны, висевшее на уровне глаз. И больше никого. Этого, однако, было достаточно, чтобы понять суть происходящего. Мое обращение к духам космической бездны совпало с легким поворотом тропы, в результате чего я попал в световое поле только что поднявшегося из-за хребта ночного светила. Человекообразная тень на тропе оказалась моим силуэтом, высвеченным царицей ночи на дисплее спящего мира. Получается, что я был готов вступить в бой с собственной тенью. Ну что ж, вполне достойное занятие для адептов небесного бокса!

Эпизод с луной рассеял чувство гипертрофированной обеспокоенности по поводу встречи с хирсом. Вместе с тем это была действительно неплохая иллюстрация тех принципов, на которых строится мистерия чод и ей подобных практик. Словно в подтверждение, что урок мной усвоен правильно, я вскоре увидел на одном из близлежащих склонов домик лесника. Был второй час ночи, но пройти мимо, разумеется, я не мог. В окнах света не было. Когда я подходил к дому, вдруг интенсивно забрехала собака — по счастью, сидевшая на цепи. Через несколько минут на пороге появился заспанный хозяин.

— Эй, алло! — крикнул я ему. — Ассалому алейкум, я эстонский гость, возвращаюсь с Хазрати-Бурха!

— А, Истония! Ну давай, заходи. Чой-пой будешь? Спать? Майлиш!

Лесник впустил меня в дом, уложил на курпачи, задул керосинку. Только я собрался погрузиться в объятия Морфея, как меня вырвала из грез агрессивная атака блох, набросившихся на мое тело так, словно именно их я призывал незадолго до этого в качестве посланцев бездны на магическую кровавую трапезу. Чесаться было совершенно бесполезно, не говоря уже о возможности просто заснуть. Я окликнул хозяина:

— Послушай, дорогой, может быть, я пойду спать на улицу, а то блохи совсем замучили!

Лесник снова запалил керосинку, пошарил рукой под подушкой и достал некий баллончик. Попрыскал из этого флакона у себя под мышками, за пазухой и чуть ли не на голову. При этом возникло густое облако какой-то чудовищной химии. Потом он кинул игрушку мне:

— Вот средство от блох!

Я тоже густо спрыснулся, не забыв и про носки. Однако через полчаса процедуру пришлось повторить по новой. А потом — еще через полчаса. В конце концов спать мне пришлось на улице, на суфе, в саду перед домом. Тут хоть, по крайней мере, не пахло химией!

Наутро я рассказал леснику о своих ночных подозрениях по поводу медведя. Его это, казалось, мало впечатлило. Ну да, хирс ходит туда-сюда. Наверное, вчера это был именно он. Однако косолапый не нападает на путников просто так. Другое дело — зимой или в голодный сезон! Если встретить его в узком месте, то топтыгин, скорее всего, первый шарахнется в сторону, оставив на тропе следы «медвежьей болезни». Так что, можно сказать, я отделался легким испугом. Впрочем, шутки с медведями в любом случае неуместны. Если «парня» сильно напугать или раздразнить, он может и поломать. Таких историй мне тоже довелось наслушаться.

По счастью, мои знакомые, реально сталкивавшиеся с местным царем природы нос к носу, благополучно избежали более близкого контакта. К примеру, Даос как-то встретил на Матче (горный массив в Западном Таджикистане) белого медведя (не по породе, а по цвету шкуры, вероятно — альбиноса), но тот его совершенно проигнорировал. Впрочем, Даос и сам на рожон не полез, а постарался по-тихому обойти зверя стороной.

С Митей Петряковым[85] приключилась более стремная история, причем именно здесь, на Оби-Хингоу. Вот как он описывает ее в «Азиатском дневнике»: «Ночью пошли-таки с Сергеем охотиться на медведя, который каждую ночь бродил вокруг наших палаток. Сергей выбрал для себя одностволку, заряженную патроном с жаканом, а мне дал двустволку тоже с одним патроном, начиненным мелкой дробью, потому что у двустволки реально работал только один ствол. План был следующий: мы устроим засаду, а наша собака выгонит медведя на нас. Сергей выстрелит пулей первым, а я с близкого расстояния разнесу дробью медведю морду, если он встанет и пойдет на нас на задних лапах. Залаяла собака. Вскоре из-за кустов появился огромный желтый медведь, метрах в десяти от нас. Луна светила нам прямо в глаза. Сергей прошептал мне дрожащим голосом:

— Не дрейфь!

— Я не боюсь, — ответил ему я.

Сергей почему-то не выстрелил. Медведь посмотрел в нашу сторону и тихо ушел кустами вниз к реке. До утра он больше не появился. На следующий день мы проверили ружье Сергея. Оно не работало: боек не доставал до капсюля. Мне пришлось бы стрелять после его осечки дробью, дразня топтыгина… и не знаю, писал ли бы я теперь эти строчки…»

До Лянгара я дошел довольно быстро. Заглянул к Эрику на станцию. Мост, как оказалось, еще не навели, и совершенно неизвестно, когда наведут. Слишком круто стихия поиграла. В общем, сидим, пьем чай. Тут, как обычно, в сад вбегают несколько возбужденных человек туристической наружности: «Телефон есть? Рация есть? Срочно требуется медицинская помощь, надо вызвать вертолет!» Выясняется, что они из группы альпинистов, которая пришла сюда из-за Пашим-гара, с примыкающих к пику Коммунизма ледников. Руководитель группы очень сильно занемог, и требовалось срочное медицинское вмешательство. Пока один из молодцов ходил с Эриком к рации, подошли еще несколько человек. В конце концов основная часть группы решила пробиваться вниз, к помощи, а больного оставили с парой товарищей ждать вертолета. Предупреждение о смытом мосте произвело на альпинистов мало впечатления: «Мы же с экипировкой, пробьемся!» Я решил воспользоваться случаем попасть на тот берег и присоединился к ним.

Через полчаса мы стояли у переправы. От некогда внушительного моста осталась лишь одна бетонная ферма, стоявшая посреди рокочущего, играющего впечатляющими валунами потока. С нашей стороны до обломка фермы было метров пять. При этом связь со спасительным столпом посреди бурных вод почти чудесным образом сохранилась: оттуда к нашему берегу тянулся стальной трос, некогда служивший частью конструкции. Для альпинистов этого оказалось достаточно. Они сразу решили брать переправу. Идея была такая. Сначала кто-нибудь из команды перебирается по тросу на обломок фермы и закрепляет там новый трос, по которому уже можно будет без особого риска переползти всем остальным. Одновременно на тот берег перебрасывается еще один трос, а кто-нибудь из местных, периодически крутившихся на том берегу, зацепит его за остатки моста. Дальше — дело техники.

Ребята все сделали крайне оперативно. Один из них надел специальные ремни и полез через поток. В действительности это было очень стремно — ползти по провисающему над ревущей бурой массой раздербаненному проводу, неизвестно на чем держащемуся. Слава богу, у первопроходца были перчатки. Наконец он достиг — под аплодисменты многочисленной уже публики по обе стороны потока — заветной фермы, встал на ней в позе победителя и вознес кулаки к небу. Потом закрепил новый трос, проверил старый, бросил еще один конец на тот берег. В это время на ферму по наведенной переправе пополз еще один альпинист. Когда он достиг столпа, первопроходец двинулся к противоположному берегу. Таджики страховали трос как могли, намотав его на бетонную тумбу и придерживая десятками рук. Вот и этот рубеж взят! Теперь переправа полностью готова.

Следующим иду я. На меня надевают ремни, проводят через кольцо страховой канат. Потом я нависаю спиной над пропастью, трос постепенно отпускают, и я скольжу, набирая скорость, с запрокинутой головой, наблюдая под собой в обратной перспективе пенящуюся грязь. Пройдя точку крайнего спуска, тело по инерции взлетает наверх, и в этот момент стоявший на ферме альпинист подтаскивает меня к себе. Благополучно выбравшись на ферму, я помахал рукой оставшейся сзади компании и перестегнул страховку. На другой берег меня переправили точно таким же способом. И конвейер заработал. После альпинистов несколько таджиков тоже захотели перебраться с того берега на этот. Потом — с этого на тот. Ну и пошло-поехало. Наконец часа через два работы альпинисты сказали «харэ» и свернули переправу. Самое курьезное, что буквально в паре сотен метров от переправы мы встретили небольшую компанию московских скалолазов, которые ничего не знали про снесенный мост и упустили возможность переправиться в нужную им сторону с помощью нашей системы. Они сказали, что идут делать заброски продовольствия на маршрут, где позже будут проходить какие-то соревнования. На известие об отсутствии моста москвичи отреагировали крайне спокойно, как и их коллеги незадолго до этого в Лянгаре — при том, что половину столичной команды составляли девушки. Ну что ж, Бог в помощь!

[82] Понятие в йоге, обозначающее внутренний звук, тонкую звуковую вибрацию, которая является проявлением стихии эфира (акаши, пространства) и причиной всех последовательных проявлений тонких и грубых элементов Вселенной, таких как эфир, воздух, огонь, вода, земля.

[83] Перевод С. Неаполитанского (Сурендра Мохан дас).

[84] Магическая практика тибетского буддизма, призывание духов мертвых.

[85] Дмитрий Петряков (р. 1959) – таллинский мистик, писатель, художник, мастер восточных единоборств, международный судья высшей категории по кикбоксингу. Руководитель таллинского Шаолиньского клуба.