Я – дочь врага народа: читать начало книги онлайн

Оказавшись в кухне, Нюшка уставилась на бабку, прикидывала, куда ей кинуться, если и этой захочется на неё заорать. Но старая спросила, будто не поверила своим глазам:

– Проснулась, муха? Вот и ладно! Давай-ка умывайся. Сщась баушка Дарья тебя покормит да побежит. А то чевой-та наш с тобою дед Мицай всю ноченьку крутился. Не захворал бы навовсе.

Уходя, старая наказала Нюшке:

– Твоя барыня поднимется – просись к нам с дедом гостевать. Как выйдешь за ворота, ступай в туё сторону, – показала она рукой направление, – в самый край деревни. По эту же сторону улицы, второй дом с конца, и есть наша с дедом Мицаем избёнка. Заходи не боись: собаку я до будки привязала – от прежней Найды стоит конура пустою. Всё поняла?

Девочка кивнула и скоро осталась одна. Кухонный скарб с утварью оказались скромными; интерес к ним заглох в Нюшке в две минуты, после чего она влезла коленями на лавку и стала смотреть в окно.

По улице туда-сюда прошла всего одна тётка, за нею как привязанная семенила косматая шавка. Потом на той стороне дороги от незастеклённого окна старой кирпичной постройки отошёл остроносый дядёк и только не вприскочку двинулся в тот край деревни, куда показывала бабушка Дарья.

На этом уличные перемены закончились. Всё остальное было снежным, таким же, как зимним временем и в Татарске…

Безлюдье быстро надоело. Нюшка села на лавке и только теперь увидела висящее над рукомойником расколотое зеркало. Верхней своей половинкой оно показывало Нюшке изрисованное морозным узором окно, а нижней отражало глубину кухни. Этот провал насторожил девочку. Ей показалось, что по ту сторону осколка находится другая кухня – где её родная бабушка Лиза с незнакомою тёткой всё ещё продолжают мыть мёртвую Тамарку Будину.

Со страхом девочка стала ждать, что вот-вот из того провала потянет ледяным паром, заполонит им здешнюю кухню; из пара непременно проявится колдун, который зачем-то обратит её в Гитлера… Бабушка Дарья придёт спросить, почему она не пришла в гости, увидит Адольфа, станет его ухватом по избе гонять. Гитлер захлопает ушами своих галифе, обернётся вороною и полетит за деревню. Там он волком упадёт на дорогу и взорвётся!

Нюшка от радости захлопала в ладоши, но спохватилась, покосилась на комнатную дверь и прошептала: «Барыня». И опять взялась выдумывать…

Много чего нагородила бы её фантазия, как вдруг да не колыхнулся бы отбитый уголок зеркала. Внутри девочки сразу сделалось пусто. Нет, душа никуда не улетела, она сжалась в бисеринку, и этой капелькой пронзило сердце. Нюшка вскрикнула и, оказавшись на полу, метнулась в комнату. На пороге она уткнулась в подол тёткиного халата и закричала:

– Мамочка!

– Какая я тебе, к чёрту, мамочка?! – оторвала Мария племянницу от себя. – Орёшь тут! Режут тебя, што ли? Услышит деревня, што подумает?

Она прошла к умывальнику, заглянула в зеркало, сказала своему отражению:

– Нашла мамочку… Не вздумай на людях меня так называть!

Девочка слушала, осознавая себя дурёхою. Оказывается, ничего нельзя придумывать, потому что мир – это готовый блин, который уже никому не перестряпать… Так говорила когда-то бабушка Лиза. Живешь налаженной Богом жизнью – и живи…

Пришибленная грубостью девочка вернулась на лавку. Подтянутые к подбородку колени прикрыла подолом рубахи и просидела такой, пока тётка умывалась, завтракала, наряжалась. Даже отпроситься у тётки к старикам Мицаям ей не захотелось.

Но Мария, выходя из дому, сама ей повелела:

– Ступай к своей бабке. Да не вздумай там жаловаться! Тогда вообще никогда никуда больше не пойдёшь… Поняла?!

– Поняла, – отозвалась Нюшка и тихо добавила: – Барыня…

Если бы Мария слышала, как племянница прошептала это слово! Тогда, возможно, она сама бы поняла, что девочка никогда не станет жить приказной жизнью. Ни-ког-да!

Ещё вчера, на волчьей дороге, со свойственной лишь детям прозорливостью, разглядела племянница в тётке ту жажду жизни, которая к лицу только стервятникам… Откуда на девочку слетело это страшное слово – неясно, однако уже в санях оно прозвучало для Нюшки как «мертвечина».

Со своим трёхлошадным хозяйством Семешка-глупырь управлялся лучше иного умника. Его забота о животных внушала селянам большое уважение. Но нередко этот взрослый человек и смеялся без причины, и плакал без нужды. А ещё умел Семешка петь. Откуда-то из далёкого далёка накатывало на него просветление: он начинал озираться, как бы искать приметы былого. Не находил. Устраивался там, где его прихватывала забытая память, брался за голову и, покачиваясь, заводил:

Люди останавливались: мужики почему-то снимали шапки, бабы утирали глаза, ребятня взрослела…

Никто в деревне не знал, откуда взялся этот глупырь. Но Казаниха привыкла гордиться перед другими деревнями, что её дурак самый умный, самый обихоженный и самый сытый.

С приездом в деревню Сергея Никитича Семешка не только прижился в школе, но и заделался добровольным сторожем…

На этот раз, в полдень, Семешка ехал на роспусках[6] за водой. Колодец на конюшенном дворе был, только проточную воду Омки лошадки любили больше стоялой…

Перед спуском на реку разглядел Семешка с яра на пойменной стороне реки, на чистом снеговом покрове, далёкую тёмную точку. Она могла бы показаться глупышу обдутой ветром коряжиной, когда бы медленно не скользила с косогора в сторону деревни. На реке у проруби Семешка построжился на лошадь, влез на бочку – присмотреться к заречью. Ничего не понял, соскользнул на лёд и отправился на другой берег. Лошадка захотела того же, но санною боковиной зацепилась за шихан, поднятый осенним ледоставом, раза два дёрнула сани и смирилась.

А хозяин её уже цеплялся по ту сторону реки за тонкие хлысты лозняка, чтобы выбраться на берег, который упрятался под снеговым наносом.

Весь осыпанный опокой, выбрался Семешка из ряма на земной предел, оставил за спиной лозняк и единым разом разинул что глаза, что рот.

[6] Роспуски – сани для перевозки воды.