Дальневосточная республика. От идеи до ликвидации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Дальневосточные депутаты Государственной думы ставили свои региональные интересы выше партийных различий. Хотя забайкальские депутаты практически не приняли участия в дебатах Второй думы, они выступили в поддержку планов децентрализации через Сибирскую группу прогрессивных депутатов. Эта парламентская группа, объединившая депутатов от Северной и Центральной Азии, должна была защищать интересы региона, преодолевая партийные противоречия. Сибирские депутаты, выступая против левого и правого радикализма, были частью прогрессивистского большинства Второй думы, которое надеялось на конструктивную законодательную деятельность. Сборник-журнал «Сибирские вопросы», издателем которого был видный сибирский областник Петр Михайлович Головачёв, стал органом Сибирской парламентской группы и публиковал различные мнения сибирских политиков. Сам Головачёв подчеркивал неприменимость программ эсдеков и эсеров в сельскохозяйственной и бесклассовой Сибири. По словам Головачёва, большинство сибирских крестьян поддерживало монархическую форму правления и не могло присоединиться к республиканской платформе. Кроме того, будучи по натуре индивидуалистами, они были настроены против коллективизации[238].

Хотя единого мнения о предпочтительной форме правления среди сибирских политиков не было, они критично отнеслись к избирательному закону 1907 года, сократившему число депутатов от Северной Азии и ликвидировавшему отдельное представительство для инородцев в Думе. Головачёв и другие областники вновь выдвинули идею Сибирской областной думы или нескольких меньших по размеру дум, обладающих административными и экономическими полномочиями в соответствии с проектом Попова. Пока такой парламент сформирован не был, Сибирская группа прогрессивных депутатов заявляла, что сама представляет различные части Сибири, объединяя депутатов Государственной думы и частных лиц. Лозунг создания сибирского парламента вписывался в леволиберальную модель имперской самоорганизации и не противоречил государственническому национализму. Хотя Головачёв признавал право коренных народов на самосохранение, он подчеркивал, что Сибирь – русская, а не инородческая и, следовательно, не может быть отделена от империи. Самоуправление позволило бы сибирским жителям начать ценить свою гражданственность и помешало бы Цинской империи или Японии аннексировать Северную Азию[239].

Конфликт радикальных ссыльных с сибирскими областниками, последовавший за Первой русской революцией, наглядно продемонстрировал, что для интеллигенции Северной Азии, оставшейся жить в регионе, понимание региональных интересов и приверженность им были весьма важны. Революция 1905–1907 годов, безусловно, привела к возрождению сибирского областничества, и у него нашлось много новых сторонников[240], хотя многие из них и исходили скорее из прагматичных интересов, чем из сибирского патриотизма, который отстаивали Николай Михайлович Ядринцев и Потанин[241]. Подобно Головачёву, большинство сибирских областников не поддерживали ни эсеровский план социализации земли и промышленности, то есть передачи их в общинную собственность с равным доступом[242], ни социальную революцию с диктатурой пролетариата, которую социал-демократы выдвинули в 1903 году как «программу-максимум» и к которой присоединились некоторые другие радикалы[243]. В 1903 году сам Потанин осудил партийную политику с ее узкими интересами. Приписав ее новоприбывшим, он заявлял, что Сибирь объединена общими интересами[244].

В ответ на это социал-демократы обвинили сибирских областников в размывании классовых различий, но областники оказались устойчивы к критике. Более того, некоторые видные представители североазиатской интеллигенции, вступившие в ряды сибирских областников, перешли к ним от социал-демократов. Примером может служить бурят Ринчино, который в 1914 году подверг резкой критике догматичных социал-демократов за отказ считать Сибирь колонией и за неспособность признать, что интересы Сибири отличаются от интересов Европейской России. При этом Ринчино оставался социалистом – он подтвердил свою поддержку делу трудящихся (рабочих и крестьян). Он считал отсутствие в Сибири помещичьего класса и обширные масштабы кооперативного движения предпосылками будущего демократического развития Сибири, чему помогло бы введение системы земского самоуправления. Хотя Ринчино критиковал действия Переселенческого управления, которые он считал разрушительными для интересов коренных жителей и старожилов, он не возражал против «рационального переселения». Ринчино выступал за укрепление экономической автономии Сибири путем коммерческой эксплуатации Северного морского пути и интеграции региона в тихоокеанскую торговлю, но соглашался с Головачёвым, что без России Сибирь будет поглощена Китаем или Японией, тем самым не выходя за рамки парадигмы государственно-оборонческого имперского национализма[245].

В Третьей и Четвертой думах Сибирская парламентская группа продолжала выступать в роли сибирского «предпарламента», объединявшего депутатов, выбранных в Думу, и других представителей североазиатской интеллигенции. Она обсуждала вопросы, связанные с самоуправлением, сибирскими путями сообщения, беспошлинной торговлей и переселенцами. Кроме того, Сибирская парламентская группа вела кампанию за введение в Сибири земств и за лучшее представительство в Думе сибирского населения, в том числе и инородцев[246].

Дальневосточные депутаты не только вступили в эту группу, но и участвовали в ее руководстве. Волков был председателем Сибирской парламентской группы в Третьей и Четвертой думах, а Русанов – ее секретарем в Четвертой думе. В парламентских дискуссиях дальневосточные депутаты использовали антиколониальную риторику сибирских областников. Выступая по поводу нераспространения на Сибирь судебной реформы, Шило заметил, что прогрессивные изменения в империи никогда на нее не распространяются, «как будто сибирское население не признается российскими гражданами»[247]. Волков провел параллель между нераспространением на Сибирь реформ социального страхования и отсутствием внимания к Сибири в прошлом[248]. Критикуя переселенческую политику, недостаточный уровень самоорганизации и желание правительства ввести в Сибири крупное землевладение, Рыслев подчеркивал, что Сибирь по-прежнему «подчинена Европейской России»[249]. Чиликин говорил, что день, когда в Сибири наконец введут земство, станет днем, «когда Европейская Россия, очевидно, перестанет смотреть на Сибирь как на отмороженную окраину, она будет считать ее живой и неотделимой частью»[250].

В 1912 году, объясняя необходимость введения земства в Сибири, Волков подчеркивал, что без земств власти не смогут удовлетворить растущие культурные и хозяйственные потребности населения, указывал на поддержку этой идеи в сибирской прессе и среди сибирских активистов и описывал кризисные явления во всех сферах сибирской жизни – в народном образовании, агрономии, продовольственном снабжении, медицине, ветеринарии, путях сообщения и налогообложении[251]. Хотя Государственный совет отверг законопроект о введении земского самоуправления в Сибири, дискуссии продолжились. Русанов подчеркивал, что «широкая самодеятельность сибирского населения и народное образование – залог будущего развития Сибири и Дальнего Востока»[252]. Депутаты от Северной Азии критиковали то, как проходит переселение в Сибирь, особенно отмечая ужасные условия перевозки и нехватку инфраструктуры. Гамов возражал против выделения дальневосточным казакам неподходящих земель, склонных к затоплению[253]. Поскольку правительство считало переселение в Северную Азию средством преодоления сельскохозяйственного кризиса в Европейской России и обеспечения стратегических интересов России, ряд соответствующих законов, в том числе закон о финансовой поддержке переселенцев, получил высочайшее утверждение[254].

Несмотря на общие интересы всей Северной Азии, Сибирь и Дальний Восток все чаще воспринимались как отдельные регионы. Когда в 1908 году, вскоре после Русско-японской войны, Потанин утверждал, что Сибирь «предназначена играть роль буфера между Европейской Россией и Японией», он все еще имел в виду всю Северную Азию, нуждающуюся, по его мнению, в освободительных реформах для повышения обороноспособности. Но он признавал, что «Дальний восток Сибири», аванпост, защищающий ее от Японии, нуждается в еще большей свободе[255]. Дифференциация подходов к Сибири и Дальнему Востоку обозначилась в ходе дебатов в Третьей и Четвертой думах.

Темой, сблизившей дальневосточных депутатов, стала Амурская железная дорога. Обсуждение правительственного законопроекта о ее постройке продемонстрировало единство «дальневосточников», как называл себя и других выходцев из региона Шило[256], или, словами Волкова, представителей «дальневосточной окраины», состоящей из Забайкальской, Амурской и Приморской областей. Волков утверждал, что Амурская железная дорога призвана стать главной транспортной артерией региона, объединяющей различные его части[257]. Голоса парламентской оппозиции разделились. Многие либералы и социалисты проголосовали против правительственного проекта. Лидеры кадетов подчеркивали, что край не готов для массового заселения и проект станет ненужной тратой денег, а важность российского Дальнего Востока называли преувеличенной. Но группа дальневосточных депутатов показала свою сплоченность. Волков, Чиликин, Шило и Маньков поддержали проект. Даже более радикальный Войлошников воздержался при голосовании вместо того, чтобы выступить против. Проект прошел Государственную думу благодаря поддержке правоцентристского и правого большинства, но Столыпину пришлось защищать его в Государственном совете от противников Амурской дороги во главе с Витте. Благодаря Столыпину, который доказывал важность железной дороги для удержания региона под властью России и отвергал альтернативный проект строительства новых веток КВЖД, закон был принят. Для дальневосточных депутатов Амурская железная дорога была частью более обширного проекта по расширению инфраструктуры региона. Волков, Чиликин и Шило уделяли особое внимание другим вопросам транспорта, в частности строительству и эксплуатации Амурской колесной дороги и других дорог, а также навигации по Амуру и вдоль Тихоокеанского побережья[258].

Депутаты-неказаки Волков, Чиликин, Шило, Русанов и Рыслев особенно часто апеллировали как к региону в целом (Дальнему Востоку или Приамурью), так и к его составным частям (Приморью и Забайкалью). Они помещали регион в макрорегиональный контекст Восточной Азии, подчеркивали особенности его истории и резко критиковали те политические шаги правительства, которые противоречили интересам региона. Японо-китайская (1894–1895 гг.) и Тройственная интервенция (1895 г.), Боксёрское (Ихэтуаньское) восстание (1899–1901 гг.) и китайский погром в Благовещенске в 1900 году во многом сформировали Дальний Восток как новый регион империи. Шило указывал на урон, который эти события нанесли местному населению, но вместе с тем связывал это население с русским народом в целом: «Конечно, русский народ никогда не предполагал, что ему придется на маньчжурских полях приносить себя в жертву за грехи безобразных лесных предприятий на Ялу»[259].

Враждебное окружение региона в Восточной Азии тревожило и пугало дальневосточников, но, в отличие от многих чиновников и правых, они не поддерживали тезиса о «желтой опасности» и открыто обсуждали последствия непродуманной российской политики в Азии. Как и некоторые региональные чиновники до них, дальневосточные депутаты считали, что власти пренебрегли Приамурьем, уделив особое внимание Маньчжурии. Чиликин заявлял, что на Дальнем Востоке существуют две государственные политики, маньчжурская и приамурская, и первая вредит второй[260]. Он был особенно эмоционален, рассуждая о решении провести Транссибирскую магистраль через Маньчжурию в 1895 году с отказом от планировавшейся прежде Амурской железной дороги:

Чиликин призывал ради интересов российского Дальнего Востока и его будущего отказаться от прежней дальневосточной политики, от «так называемых интересов в Северной Маньчжурии», которые были зафиксированы в российско-японском соглашении 1907 года[262]. Волков поддерживал эту точку зрения и утверждал, что строительство КВЖД и Русско-японская война стали катастрофой для «нашего Дальнего Востока», для народного благополучия и экономической ситуации всего региона в целом. Кроме того, он подчеркивал, что огромные инвестиции в «Квантунские порты», Порт-Артур и Дальний, были сделаны за счет Владивостока и российского Дальнего Востока[263].

Впрочем, российские предприниматели, действовавшие в Северной Маньчжурии, не соглашались с исключением зоны отчуждения КВЖД из Дальневосточного региона империи. Харбинский биржевой комитет, к примеру, писал Унтербергеру, что экономические интересы Северной Маньчжурии не противоречат интересам «российской дальневосточной окраины». Называя «русскую колонию» в Северной Маньчжурии «сторожевым постом Российской империи и буфером между Китаем и Россией», они подчеркивали важную роль, которую она играет в политическом и экономическом положении России на Дальнем Востоке[264].

Хотя депутаты-дальневосточники, казалось, не поддерживали официальный расизм «желтой угрозы», у них не было единого мнения относительного «желтого труда». Волков отмечал, что запрет привлекать китайских и корейских рабочих к строительству Амурской железной дороги должен основываться на подданстве, а не на расе: работа должна была быть доступна российским подданным любого происхождения. Обсуждая вопрос об ограничении числа иностранных матросов на русских кораблях на Тихом океане, Шило предложил повысить минимальную долю русских матросов до 75 %, чтобы избежать риска захвата корабля в случае войны и чтобы ограничить использование дешевой китайской и корейской рабочей силы в ущерб интересам русских рабочих. Но когда ограничения на процент иностранных матросов получили высочайшее утверждение, Русанов заявлял, что корейские и китайские матросы необходимы для каботажа, поскольку живущие на Дальнем Востоке русские и украинцы в большинстве своем для этой работы не подходят, и убеждал отложить применение этих ограничений на практике[265].

Другим дискуссионным вопросом, особенно важным для Забайкальской области, были связи региона с автономной Внешней Монголией. Таскин критиковал российскую поддержку медицинского обслуживания в Монголии, в то время как с ним были проблемы в Забайкалье. Волков, однако, поддерживал существующие связи и призывал к дальнейшей экономической экспансии, желая провести в Монголию железную дорогу, чтобы избежать роста в ней китайского влияния[266]. Таким образом, Волков выступал против российского империализма в Маньчжурии, но поддерживал экспансию в Монголии, тем самым показывая, что связь региона с политикой во Внутренней и Восточной Азии была не только оборонительной.

Обозначив принадлежность российского Дальнего Востока к Восточноазиатскому и Тихоокеанскому макрорегионам, Волков, Шило, Чиликин, Русанов и Рыслев апеллировали к опыту Японии, Китая и США. Шило подчеркивал несостоятельность российской политической системы и дальневосточной политики в контексте соперничества России с Японией. Он считал, что японцам удалось сделать новые корейские порты привлекательными для международной торговли в первую очередь благодаря японской конституции[267]. Волков утверждал, что Россия, несмотря на активность своего населения, на Дальнем Востоке отстает от Японской империи, быстро догоняющей европейские государства на пути прогресса, а также от Китайской республики, которая «пробудилась» к новой жизни. Русанов отмечал, что отсталость российского Дальнего Востока выгодна Японии, и рассказывал, насколько внимательна японская пресса ко всему, что происходит в регионе. Рыслев восхищался американским подходом к переселенческой колонизации, основанным на «свободном почине человека», и противопоставлял его крайне сложной системе, основанной «на принципах правительственной опеки над переселенцами» в Российской империи[268]. Депутаты опирались в своих выступлениях на новости из Восточной Азии и обращались за помощью к специалистам из Восточного института. Например, в 1916 году Русанов попросил помощи Аполлинария Васильевича Рудакова в переводе японских газет, знакомство с которыми было ему необходимо для изучения рыболовства на Дальнем Востоке[269].

Несмотря на противоречивое отношение к таким трансграничным явлениям, как китайская и корейская иммиграция, контрабанда спиртного на российский Дальний Восток (вопрос, ставший особенно острым после введения сухого закона в 1914 году) и шпионаж со стороны иностранных государств[270], дальневосточные депутаты, чиновники и местные организации были сторонниками беспошлинной торговли на Дальнем Востоке, апеллируя к интересам переселенцев. Режим порто-франко был впервые отменен в 1900 году. Хотя в 1904 году он был возобновлен в связи с войной, Третья дума обсуждала вопрос его окончательной отмены. Дискуссии о порто-франко и об Амурской железной дороге способствовали становлению нового имперского региона. После окончания Русско-японской войны звучали призывы сохранить режим порто-франко. Например, сельский сход деревни Новокиевка Амурской области выступал против инициативы Московского биржевого общества вновь ввести пошлины и подчеркивал, что в регионе проблемы с транспортом и крестьяне всецело зависят от иностранных товаров[271].

Городской голова Хабаровска Иннокентий Иванович Еремеев изложил важность беспошлинной торговли как для жителей Дальнего Востока, так и для империи в целом, пользуясь терминами, общими для сибирских областников:

Благовещенский городской голова Иосиф Дмитриевич Прищепенко подписал аналогичный призыв Благовещенской городской думы с просьбой отсрочить отмену режима порто-франко во имя благосостояния общества, экономического развития и поддержания конкурентных позиций Приамурья относительно Маньчжурии, Кореи и Северного Китая, пользующихся преимуществами беспошлинной торговли. Он также подчеркнул, что дальневосточный рынок столь невелик, что введение таможенных пошлин ничего не даст государству и принесет очень мало выгоды русским промышленникам, выступающим за тарифы, зато нанесет вред «русскому делу на Дальнем Востоке»[273].

Выступая в защиту порто-франко, Волков подчеркивал, что таможенный режим не только убьет конкуренцию, но еще и приведет к бюрократическим проволочкам, окажется затратным, будет способствовать развитию контрабанды и препятствовать восстановлению экономики. Оспаривая протекционистские аргументы Министерства финансов и промышленников из Европейской России, Волков утверждал, что приток иностранного капитала защитит Дальний Восток от Японии, а введение таможенных пошлин усилит японцев, которые откроют склады на своей территории, в Корее или Маньчжурии. Шило указывал на низкое качество российских товаров и призывал улучшить его, вместо того чтобы поддерживать запреты, идущие во вред дальневосточному населению. Чиликин предупреждал, что таможенные пошлины угрожают китайским купцам (чей бизнес и так опирался на дорогие кредиты), а китайские купцы играют важнейшую роль в продаже российских товаров в Корее и Маньчжурии. Он указывал на экономические границы российского Дальнего Востока, заявляя, что узкая полоса между Байкалом и Монголией – самое удобное и недорогое место для размещения таможни[274].

В регионе были и сторонники введения таможни. Подобно другим оппонентам беспошлинной торговли, Спиридон Дионисьевич Меркулов желал снижения роли китайцев в экономике российского Дальнего Востока. Вскоре после Русско-японской войны С. Д. Меркулов утверждал, что, если государство желает поощрять русскую колонизацию, чтобы укрепить позиции России в регионе, оно должно заменить китайских рабочих русскими и положить конец оттоку средств в Китай, происходящему из-за выплат жалованья китайским рабочим и покупки импортных товаров[275].

Несмотря на то что активных сторонников беспошлинной торговли в регионе было больше, 16 января 1909 года режим порто-франко в портах Дальнего Востока был отменен – лишь некоторые товары первой необходимости для переселенцев по-прежнему можно было ввозить беспошлинно. С 1 января 1913 года беспошлинная торговля на российско-китайской границе также была прекращена. Но дискуссии продолжались, поскольку таможня действительно оказалась не такой эффективной, как надеялось правительство. С 1909 по 1912 год было принято несколько дополнительных законов, призванных усилить таможенный контроль в Приамурском генерал-губернаторстве. Но и в 1913, и в 1914 годах власти признавали, что им не удается остановить масштабный поток контрабанды через Амур и Уссури, что процветает трансграничная торговля спиртным и что таможенный контроль в целом неэффективен как на сухопутной границе с Китаем и Монголией, так и на побережье близ Владивостока[276].

Депутаты-дальневосточники выступали и против других инициатив, увеличивавших присутствие государства в регионе, в частности против создания в 1909 году Камчатской и Сахалинской областей. Чиликин сравнивал нового камчатского губернатора с дальневосточным наместником, который отнюдь не укрепил позиции России в Тихоокеанском регионе. Обсуждая принятую в итоге инициативу по увеличению численности полиции, Чиликин подверг критике использование народных денег для оплаты «политики по усмирению страны» «военно-полицейскими властями», осудил тяжелые условия жизни ссыльных (полицейское насилие, широкое распространение заболеваний и совместное содержание политических и уголовных преступников) и высказал протест против параллельного существования судебного и административного преследования, возложив ответственность за чрезвычайные репрессивные меры на думское большинство[277].

Кроме того, дальневосточные депутаты критиковали чрезмерное пристрастие к военному управлению, а также военное положение и правила особой охраны, введенные по всей империи в годы Русско-японской войны и Первой русской революции[278], а в регионе сохранившиеся на долгие годы. Русанов указывал, что чиновники используют ксенофобский страх «желтого призрака» и оборонческий дискурс, чтобы подавлять прессу и деятельность местных активистов, и призывал к отмене военного положения. Он резко критиковал владивостокские военные власти, возлагая на них ответственность за плохие санитарные условия в городе и невнимание к культурным нуждам Дальнего Востока, настаивая, что «дело Дальнего Востока не заключается в одной внешней обороне»[279]:

Вопросы обороны, конечно, были важны для депутатов-дальневосточников, но они предлагали решать их иначе. Обсуждая принятый в конечном счете закон о воинском призыве в Приамурском генерал-губернаторстве, Чиликин и Шило предупреждали, что он затормозит заселение региона и нанесет вред его экономической жизни, не принеся особой выгоды государству, поскольку число призывников будет незначительным. Чиликин утверждал, что «казарменное заключение» на три года усугубит и без того существующую нехватку рабочих рук. Вместо призыва Шило предлагал организовать всеобщую самооборону, вооружая население и обеспечивая ему краткосрочное военное обучение. Подчеркивая мирный настрой китайских властей, Шило вместе с тем предостерегал, что возможно проникновение в Приамурье нерегулярных вооруженных формирований из Китая, самым эффективным средством против которых, на его взгляд, была именно вооруженная самоорганизация населения. Подобные взгляды были распространены и среди социал-демократов: Войлошников заявлял, что он против армии, исполняющей функции полиции и стоящей на страже интересов правящего класса, и за вооружение всего народа[281].

Суммируя критику, высказываемую дальневосточными депутатами, и указывая на единство дальневосточного населения, в том числе и местных властей, Рыслев цитировал слова военного губернатора Амурской области, Аркадия Михайловича Валуева, по поводу проблем переселения в регионе. Амурские «сектанты-крестьяне», которых привлекли на Дальний Восток свобода вероисповедания и отсутствие воинской повинности, вели свое хозяйство на американский лад и добились процветания. Отмена или сокращение прежних льгот ставили под угрозу будущее российского Дальнего Востока. Особенный урон нанесли сокращение земельных наделов в 1901 году, введение военной службы в 1909 году, рост налогообложения и государственной опеки. Валуев, по словам Рыслева, подчеркивал, что государственное вмешательство не может подменить собой свободу воли, что «амурские американцы» появляются без какой-либо связи с чиновничеством и их развитию мешает чрезмерный контроль, а те, кто приезжает не по своей воле, не смогут обеспечить успех переселенческой колонизации[282].

Консолидация интересов Дальнего Востока не противоречила ни его единству с Сибирью, ни модели самоорганизации империи снизу вверх, предлагаемой леволиберальными депутатами. В 1915 году Прищепенко возглавил военно-промышленный комитет в Благовещенске[283]. В 1916 году, когда возобновились попытки ввести земское самоуправление в Сибири, депутаты-дальневосточники в очередной раз показали свою приверженность интересам всей Сибири. Русанов и другие члены Сибирской парламентской группы выступили против попытки правительства раздробить сибирскую общественность, введя земства только в Томской и Тобольской губерниях, и потребовали всесибирского земства, от Урала до Тихого океана. Выступая за региональное самоуправление, Русанов использовал аргумент, привычный для активистов из колоний других империй, – о необходимости более широкого самоуправления в связи с участием в обороне империи. Он заявлял, что Русско-японская война доказала единство Сибири с Российской империей. Кроме того, в Первую мировую войну Сибирь «послала в окопы своих лучших сынов», но не могла принимать участия во Всероссийском земском союзе, а в награду за свой вклад в государственное дело получила не самоорганизацию, а лишь дурное колониальное управление[284].

Оборончество Первой мировой войны еще теснее сплотило интеллигенцию Дальнего Востока и даже предпринимателей самых разных политических взглядов. Теперь, когда Дальний Восток стал местонахождением главного порта Российской империи и воротами для ввоза китайской и корейской рабочей силы, он превратился в ту самую стратегически важную окраину, о которой столько времени говорили дальневосточники. Более того, Первая мировая война предоставила шанс для развития региона. Предприниматели Юлий Бринер, Лейба Шлемович (Леонтий Семенович или Соломонович) Скидельский, братья Владислав Иосифович и Эдуард Иосифович Синкевичи, ставшие влиятельными людьми благодаря военным контрактам, пытались изменить государственную политику по отношению к региону наравне с депутатами[285].

Десятилетие между двумя революциями стало временем самоконцептуализации российского Дальнего Востока. Несмотря на репрессивную политику, продолжала развиваться самоорганизация – партийная, национальная и гражданская в более широком смысле. Представители Дальнего Востока заявляли о своих нуждах и видели в демократии средство их удовлетворения. Депутаты-дальневосточники, не подчеркивая различий между Сибирью и Дальним Востоком, вместе с тем выражали интересы именно региона, южным рубежом которого они считали границу с Монголией и Маньчжурией, а западным – озеро Байкал, где должна была пролегать экономическая граница с остальной Россией. У сибирского областничества дальневосточники позаимствовали язык и аргументы, но дальневосточный регионализм не развился в похожий последовательный дискурс. Леволиберальный национализм не противоречил ни сибирскому, ни дальневосточному регионализму. Национальное союзное движение было не только открыто для развития региональных объединений и децентрализации, но и фактически способствовало им. В то же время, несмотря на участие бурят и корейцев в политических дискуссиях, коренные народы региона и переселенческие меньшинства, в первую очередь корейцы и китайцы, еще не были вписаны в концепцию российского Дальнего Востока, который помещался в контекст Восточноазиатского макрорегиона, зависел от «желтого труда», но вместе с тем считался частью русской национальной территории.

Под влиянием Первой мировой войны к 1917 году произошла консолидация широкого демократического движения. Но связи социалистов и либералов в Северной Азии не отражали имперской картины в целом, поскольку многие социалисты продолжали вести в армии радикальную пропаганду. Национальное союзное движение не принесло империи долгожданного «гражданского мира». Многие из предлагаемых организаций так и не были созданы из-за позиции правительства. Рост цен и перебои с продовольствием в городах усилили разочарование населения в бессильной Думе и в представительном правлении вообще, а Первая мировая война сделала насилие допустимым для многих людей. Растущее недовольство нацеленными на парламентскую деятельность кадетами привело к росту популярности социал-демократов в Москве и других частях империи. В то же время, судя по полицейским докладам конца 1916 года из центра империи, революции не предвиделось. В декабре 1916 года, отвергнув проект пересборки имперской нации, правительство закрыло земский и городской съезды, тем самым усилив накал символической схватки государства и общества[286].

[238] Сибирские вопросы. 1907, 13 мая. С. 29–32; 1907, 30 июня. С. 2–6. 1907; 1 июля. С. 2–7.

[239] Там же. 3 июня. С. 3; 1907, 21 июня. С. 2–5; 1907, 1 июля. С. 34–35.

[240] Ринчино Э.-Д. Областническое движение в Сибири и социал-демократия. C. 14–34.

[241] Демин И. В. Н. М. Ядринцев и Г. Н. Потанин: диалог либерализма и консерватизма в сибирском областничестве // Вестник Томского государственного университета: философия, социология, политология. 2014. № 4 (28). С. 243–252.

[242] Руссель-Судзиловский Н. К. Последовательная демократия. Нагасаки: Тов-во «Дальний Восток», 1907.

[243] Сибирская ссылка: Сб. 1. C. 52–54, 73–83.

[244] Потанин Г. Н. Нужды Сибири. C. 113–115, 119–120.

[245] Ринчино Э.-Д. Областническое движение в Сибири и социал-демократия.

[246] Сафронов С. А. Участие Сибирской парламентской группы в работе III Государственной думы.

[247] Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Стенографические отчеты, часть 1. Ст. 1344.

[248] Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Стенографические отчеты, часть 1: заседания 1–41, с 15 октября по 10 декабря 1911 г. СПб.: Гос. тип., 1911. Ст. 1336.

[249] Государственная дума, четвертый созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 5: заседания 98–111, с 30 мая по 14 июня 1914 г. СПб.: Гос. тип., 1914. Ст. 143–150.

[250] Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Стенографические отчеты, часть 2: заседания 42–83, с 10 января по 3 марта 1912 г. СПб.: Гос. тип., 1912. Ст. 1232.

[251] Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Стенографические отчеты, часть 2. Ст. 1216, 1219, 1222, 1225–1226.

[252] Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 55–81, с 27 мая по 25 июня 1913 г. СПб.: Гос. тип., 1913. Ст. 853.

[253] Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 2326.

[254] Государственная дума, третий созыв. Обзор деятельности Государственной думы, 1907–1912 гг. Часть 1. Общие сведения. Приложения. Ст. 173–174, 186–187.

[255] Потанин Г. Н. Нужды Сибири. C. 116–117.

[256] Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 1: заседания 1–35, с 15 октября по 20 декабря 1908 г. СПб.: Гос. тип., 1908. С. 3081.

[257] Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 2: заседания 31–60, с 21 февраля по 5 мая 1908 г. СПб.: Гос. тип., 1908. С. 1494–1495.

[258] Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 89–93, 188, 294, 301–302; Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–3: заседания 1–98, с 1 ноября 1907 г. по 28 июня 1908 г. СПб.: Гос. тип., 1908. С. 89–93, 188, 294, 301–302; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 281; Сенин А. С. Как начиналась Амурская дорога.

[259] Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 1. Ст. 3078–3079.

[260] Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 2: заседания 39–73, с 17 января по 5 марта 1911 г. СПб.: Гос. тип., 1910. Ст. 458.

[262] Там же. Ст. 981.

[263] Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 1. Ст. 1725.

[264] Для пользы и процветания: из истории внешнеэкономических связей Российского Дальнего Востока со странами Азиатско-Тихоокеанского региона. 1856–1925 гг.: Документы и материалы / Сост. Н. А. Троицкая. Владивосток: Дальнаука, 2012. С. 301–303.

[265] Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 2. Ст. 1503; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 1: заседания 1–38, с с 15 октября по 17 декабря 1910 г. СПб.: Гос. тип., 1910. Ст. 3265–3267; Государственная дума, третий созыв. Обзор деятельности Государственной думы, 1907–1912 гг. Часть 2. Законодательная деятельность. Ст. 128–129; Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. С. 1913а, 2226.

[266] Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 1930; Государственная дума, четвертый созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 53–73, с 21 марта по 5 мая 1914 г. СПб.: Гос. тип., 1914. Ст. 602–604.

[267] Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 84–119, с 5 марта по 28 апреля 1912 г. СПб.: Гос. тип., 1912. Ст. 3311–3312.

[268] Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 2. Ст. 980; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 4330; Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Стенографические отчеты, часть 4: заседания 120–153, с 30 апреля по 9 июня 1912 г. СПб.: Гос. тип., 1912. Ст. 3457; Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 1740–1744; Государственная дума, четвертый созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 1651–1656.

[269] История Дальневосточного государственного университета в документах и материалах. C. 231.

[270] Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 217–218; Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Указатель к стенографическим отчетам. Ст. 235; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 226.

[271] Для пользы и процветания. С. 297–298.

[273] Там же. С. 304.

[274] Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 2. Ст. 1503; Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 1. Ст. 1721–1724, 1738, 1743–1744, 1750, 1754.

[275] Березовский А. А. Таможенное обложение и порто-франко в Приамурском крае: опыт всестороннего исследования. Владивосток: Тип. Торгово-промышленного вестника Дальнего Востока, 1907. С. 24–25, 57, 99.

[276] Из истории таможенной службы России на Дальнем Востоке: Документы и материалы (1899–1925 гг.) / Сост. Н. А. Беляева, В. В. Горчаков, В. Н. Зубков, А. А. Торопов, Н. А. Троицкая. Владивосток: РИО Владивостокского филиала РТА, 1999. С. 66–79; Для пользы и процветания. С. 326–334.

[277] Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 61–98, с 7 мая по 28 июня 1908 г. СПб.: Гос. тип., 1908. С. 4070–4072; Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 1. С. 1752.

[278] Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. P. 18.

[279] Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. С. 1808–1809; Государственная дума, четвертый созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. С. 1651–1656.

[281] Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Стенографические отчеты, часть 1. Ст. 3075–3077, 3080–3081; Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Стенографические отчеты, часть 1. Ст. 3062.

[282] Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 1740–1744.

[283] Кочеткова И. С. Общественные организации юга Дальнего Востока России; Сафронов С. А. Участие Сибирской парламентской группы в работе III Государственной думы.

[284] Государственная дума, четвертый созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 2. Ст. 2710–2713.

[285] Галлямова Л. И. Дальний Восток России в годы Первой мировой войны; Иконникова Т. Я. Дальневосточный тыл России в годы Первой мировой войны; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 80.

[286] Буржуазия накануне Февральской революции. C. 130, 136–143, 145–148, 155–160, 173.