Дальневосточная республика. От идеи до ликвидации: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Впрочем, у российских властей не было единой позиции в отношении корейских повстанцев и политических иммигрантов. Некоторые предлагали закрыть глаза на корейских повстанцев, указывая, что японцы России «далеко не друзья»[192]. В 1908 году председатель Совета министров Петр Аркадьевич Столыпин потребовал принять решительные меры против антияпонского движения в соответствии с русско-японским соглашением 1907 года, но никакие меры приняты не были[193]. Военный министр Владимир Александрович Сухомлинов посоветовал Столыпину использовать Корею в интересах обороны государства и официально зарегистрировать корейское национальное общество. Унтербергер, не выступая открыто против этой инициативы, вместе с тем предупредил об опасностях создания корейской организации, заявив, что попытки ассимилировать корейцев в российское общество не увенчались успехом, и повторив аргумент о «желтой опасности»[194]. Впрочем, в этом же году официальная газета «Приамурские ведомости», выходившая в Хабаровске, с оптимизмом писала о результатах миссионерской деятельности среди корейцев, утверждая, что она более успешна, чем попытки обратить в христианство тунгусов (эвенов и эвенков), якутов, чукчей и народы Амурской области[195].

Сами корейцы тоже относились к российскому Дальнему Востоку по-разному. Для корейских политических иммигрантов и повстанцев он был временным плацдармом для борьбы против японцев, пока Корея не будет освобождена, но для многих поселенцев, в том числе тех, кто принял православие, он стал новой родиной. В 1908 году корейская интеллигенция основала во Владивостоке Союз корейского народа, который возглавил Николай Петрович Югай[196]. В 1910 году собрание 2324 корейцев во Владивостоке приняло резолюцию, призывающую к освобождению Кореи. После формирования в 1909 году Корейской национальной ассоциации в Сан-Франциско, к концу года располагавшей 12 отделениями в Приморской области, у корейцев появился еще один вариант основы для национального строительства – с протестантской религией и ориентацией на США[197]. В 1914 году «Приамурские ведомости» сообщали о конкуренции православных и протестантских (пресвитерианских) миссионеров среди живущих в Приморской области корейцев и призывали для более широкого распространения православной проповеди создать во Владивостоке новое викариатство, передав ему в подчинение миссии во Владивостоке и Сеуле[198].

В 1909 году японский государственный деятель Ито Хиробуми был убит в Харбине корейским иммигрантом Ан Чунгыном, жившим во Владивостоке. Протесты японского правительства и кампания, которую Столыпин начал против национальных организаций меньшинств, привели к проверке корейских организаций в 1910 году. Были приняты меры против корейских лидеров. Ли Бом Юн, недавно прибывший из Кореи, в конце 1910 года был сослан в Иркутск, но на следующий год получил разрешение вернуться во Владивосток. Для противодействия подпольной деятельности российское правительство в 1911 году дало добро на создание легального Корейского общества развития труда под руководством Петра Семеновича Цоя, жившего в России с 9-летнего возраста. К 1914 году у этого общества было 13 отделений в Приморской области. Областные власти приветствовали инициативу корейских крестьян отпраздновать в 1914 году пятидесятую годовщину переселения корейцев на территорию России и воздвигнуть памятник Александру III в Посьете. Но празднование не состоялось из-за русско-японского союза в Первую мировую войну. Большинство корейских организаций, в том числе Корейское общество развития труда, были закрыты в 1914 году, но многие продолжили функционировать подпольно[199].

В отличие от корейских обществ китайские и японские организации сохраняли тесные связи со своими правительствами. Первая китайская организация, Владивостокское китайское общество взаимного вспомоществования, была основана в 1881 и наконец легализована в 1907 году, хотя Ли Цзяао добивался ее легализации с 1898 года. Организация была построена по модели китайского торгового общества, разработанной цинским правительством в 1902 году. Хотя она стремилась к улучшению материального благополучия своих участников, устроена она была в высшей степени иерархично. Решения в ней принимали лишь имущие и пользующиеся уважением члены сообщества. Сеть китайских обществ, подчинявшаяся Пекину, покрывала большинство городов и деревень, где имелось китайское население, оценивавшееся на 1910 год в 65 409 человек в Приморской области, 32 740 в Амурской и 13 317 в Забайкальской. Несмотря на формальное подчинение одновременно российским и цинским властям, китайские общества извлекали выгоду из своего промежуточного положения между двумя правовыми системами. Они действовали автономно от дипломатических представителей Цинской империи, но не всегда соблюдали российские законы. Регистрация китайских обществ фактически означала, что российское правительство признает самоуправление китайцев и власть Цинской империи на своей территории. Но отсутствие легального статуса также не мешало их деятельности. Как легальные китайские общества (Владивостокское, Никольск-Уссурийское и Хабаровское), так и нелегальные (Благовещенское) оказывали влияние на российские власти при помощи организованной и документированной системы взяток. Переход от Цинской империи к Китайской республике в 1912 году прошел для китайских обществ совершенно безболезненно: они лишь отправили представителей в Пекин по приглашению нового правительства[200].

Японское общество жителей Владивостока, сформированное в 1892 году и реорганизованное в 1895 и 1902 годах с целью включения в состав всех японцев в городе, подчинялось японскому консульству, что стало причиной обвинений в шпионаже со стороны российских властей. Впрочем, в отличие от китайских обществ, его связь с официальными японскими властями осталась неформальной. Когда Владимир Владимирович Граве, в 1910 году совершивший инспекционную поездку на российский Дальний Восток по поручению Министерства иностранных дел, потребовал от японского консула Отори Фудзитаро легализации общества, консул просто вышел из организации и воздержался от дальнейших действий[201]. В то время как японские жители Владивостока фактически пользовались автономией, японские предприниматели контролировали рыболовство на российском Тихоокеанском побережье, опираясь на Портсмутский мирный договор и рыболовную конвенцию 1907 года, позволявшую японским предпринимателям, действовавшим в регионе, нанимать японскую рабочую силу, что привело к увеличению японского присутствия на Камчатке[202]. На северо-западе Тихого океана, в особенности на Чукотке, достигла широкого размаха торговля с США, и многие русские, в том числе Столыпин, опасались, что Россия может утратить северную часть Тихоокеанского побережья[203].

Если родные земли корейцев, китайцев и японцев, как считалось, находились за пределами империи, положение украинцев было более сложным. По мнению украинских националистов, украинцы были народностью безгосударственной и, подобно другим меньшинствам, национально угнетенной. Поскольку украинцы говорили на языке близком к языку «государственного» русского народа и занимали одну из важнейших сельскохозяйственных территорий империи, власти империи боялись украинского национального движения особенно сильно и подвергали преследованиям культурные мероприятия украинцев, в том числе образование, издательскую деятельность и даже их самоидентификацию как украинцев (а не малороссов)[204].

Хотя огромная доля переселенцев в Приморскую и Амурскую область в 1883–1917 годах происходила именно из украинских губерний (179 757 человек, или 67,5 % всех переселенцев в Приморской области, 81 571, или 43,4 % в Амурской области), а общая численность украинского населения на 1917 год, по оценкам достигала 147 400 (43,2 % населения) в Амурской области, 270 700 (48,2 %) в Приморской и 6200 (0,7 %) в Забайкальской, их этническая идентификация оставалась размытой благодаря официальной политике русификации, небольшому проценту городского населения среди украинцев и нехватке сельской интеллигенции, возглавившей национальное строительство на территории самой Украины. Самые ранние (с 1903 года) и долговечные украинские организации в Северной Азии находились в зоне отчуждения КВЖД. В 1907 году Константин Кондратович Андрущенко, Борис Иванович Воблый и три других студента Восточного института создали во Владивостоке Украинскую студенческую громаду, которая получила легальный статус. Громада, обычная форма украинской национальной самоорганизации во второй половине XIX века, устраивала театральные представления. Актер Юрий Кузьмич Глушко (Мова), приглашенный в качестве режиссера, стал одним из лидеров сообщества украинских интеллектуалов и артистов во Владивостоке. В 1909 году громада организовала во Владивостоке первый праздник в честь Тараса Григорьевича Шевченко, объединяющей фигуры украинского национального движения. Поскольку политическая деятельность подавлялась, ежегодные шевченковские праздники стали выражением украинского единства во всех частях Российской империи. Кроме того, громада распространяла тексты на украинском языке. Хотя в 1909 году организация была закрыта властями, культурная деятельность Глушко и других представителей украинской интеллигенции продолжилась[205].

Украинский клуб был создан в Благовещенске в 1910 году и получил легальный статус в 1911 году, но попытки создать легальные украинские организации в других точках региона провалились. Легальное существование Благовещенского и Харбинского клубов было в большой степени возможно благодаря покровительству вице-губернатора Амурской области Александра Гавриловича Чаплинского, помещика из Киевской губернии, а также управляющего КВЖД Дмитрия Леонидовича Хорвата, уроженца Украины. В 1909 году в Никольске-Уссурийском было создано просветительное общество Просвита. Подобно громадам, Просвиты создавались уже в XIX веке и занимались распространением украинского образования и культуры. Хотя Просвита в Никольске-Уссурийском не получила легального статуса как потенциально неблагонадежная, она, подобно другим организациям, продолжила действовать подпольно. В 1913 году Иван Леонтьевич Мостипан, телеграфный служащий и деятель украинского движения на Дальнем Востоке, заявил, что цель украинских организаций состоит в том, чтобы объединить всех украинцев, защитить их национальные права и добиться украинской автономии. Никольск-Уссурийская Просвита публиковала часть местной газеты «Понедельник» на украинском языке. Украинская культурная деятельность во всех частях Дальнего Востока продолжалась даже после начала Первой мировой войны, когда российское правительство вновь предприняло попытки подавить украинские национальные организации, опасаясь, что они встанут на сторону Германии и ее союзников[206].

В отличие от украинцев буряты имели больше возможностей для национальной самоорганизации. В отличие от многих других нововведений Первой русской революции свобода вероисповедания, введенная царским указом от 17 апреля 1905 года, отменена не была. Известный буддийский монах Агван Доржиев, Барадийн и Жамцарано всячески способствовали открытию новых монастырей (дацанов) и храмов (дуганов) как центров образования и национального единства в Забайкальской области и Иркутской губернии. В 1910 году они основали первое бурят-монгольское издательство в Петербурге. Кроме того, Доржиев, Барадийн, Жамцарано и Очиров начали обновленческое движение в буддизме, которое должно было приспособить религию к современной жизни. Доржиев использовал свой статус тибетского посланника для поддержки буддизма в Российской империи и в 1915 году сумел открыть буддийский храм даже в столице[207]. Вопрос буддизма усилил раскол между различными группами бурятской интеллигенции, поскольку Богданов и другие западники высказывались против использования религии в национальном строительстве. Но если свобода вероисповедания возросла, то столыпинские аграрные реформы привели к возобновлению землеустроительных работ к востоку от Байкала (приостановленных в 1904–1908 годах) и, соответственно, к возобновлению отчуждения земель коренных народов для нужд переселения, что привело к местным волнениям и многочисленным петициям недовольных бурят[208].

В то же время изменения, произошедшие в азиатской политике Российской империи после поражения в Русско-японской войне, позволили бурятской интеллигенции заняться политической деятельностью. В 1911 году во время Синьхайской революции в Цинской империи Монголия провозгласила независимость и создала теократическое государство под властью Восьмого Джебцзундамба-хутухты (Богдо-гэгэна), принявшего титул Богдо-хана. Хотя в 1912–1915 годах Российская империя поддерживала Монголию, ряд договоров между Россией, Монголией и Китайской республикой признал лишь автономию Внешней Монголии (а не независимость всей Монголии). Тем не менее Россия получила там экономические привилегии и нарастила свое военное присутствие, подрывая китайский суверенитет над Монголией. В Ургу в 1911 году командировали Григория Михайловича Семёнова, казака русско-бурятского происхождения, а также других казаков. В том же году Жамцарано был назначен советником правительства Богдо-хана. Другие буряты сотрудничали с правительством в Урге и участвовали в российском экономическом и торговом освоении Монголии вплоть до 1917 года. Эта деятельность открыла для бурятских интеллектуалов неограниченный доступ к литературе, написанной монгольским письмом, и возможность использовать его официально, тем самым облегчив как бурятское, так и общемонгольское национальное строительство[209].

Другие национальные меньшинства тоже занимались самоорганизацией. Во Владивостоке действовали общества грузин, латышей и другие национальные организации[210]. Местные еврейские и татарские общины объединились вокруг религиозных учреждений. При читинской синагоге была школа и ряд других еврейских учреждений. В то время как в империи евреи сталкивались с целым рядом ограничений и широко распространенным антисемитизмом, в зоне отчуждения КВЖД все обстояло иначе: ее экстерриториальный статус обеспечивал евреям немалый уровень свободы в создании религиозных и образовательных организаций. В Харбине было несколько синагог, школ и других еврейских учреждений[211]. В 1915 году существовало три легальных мусульманских общины в Забайкальской области, две в Амурской, две в Приморской и одна в Сахалинской. Католических приходов насчитывалось четыре – один в Амурской области, два в Забайкальской и один в Приморской. Другие зарегистрированные общины религиозных меньшинств включали в себя пять старообрядческих общин и две другие христианские(не православные и не католические) общины в Амурской области, а также одну старообрядческую общину в Забайкальской области (хотя число старообрядцев в Забайкалье было весьма значительным)[212].

Люди разного этнического происхождения, вероисповедания и политических взглядов принимали участие в деятельности кооперативов – это понятие включало в себя десятки самых различных ассоциаций на российском Дальнем Востоке, как и в других уголках империи. В отличие от профсоюзов кооперативы защищали экономические интересы своих участников при помощи совместной деятельности (взаимный кредит, взаимное страхование, организация производства и потребления), а не противостояния с работодателями и поэтому были приемлемы для правительства. Но подавление других форм самоорганизации превратило кооперативы в средоточие политической деятельности. Во Владивостоке социалисты принимали участие в потребительском обществе «Взаимопомощь» и в Рабочей артели. В Благовещенске они вступили в Общество взаимного страхования от огня. Шишлов, член нескольких благовещенских ассоциаций, принял в апреле 1908 года участие в Первом всероссийском съезде представителей кооперативных учреждений, состоявшемся в Москве. На этом и на двух последующих съездах, прошедших в Петербурге в 1912 году и в Киеве в 1913 году, было предложено стандартизировать кооперативное законодательство, но правительством этого сделано не было. Впрочем, непоследовательные законы и проволочки при регистрации не помешали дальнейшему росту кооперативного движения и лишь увеличили его оппозиционный настрой[213].

Несмотря на соперничество политических партий на местах и фракционную борьбу в Думе, депутаты Забайкальской, Амурской и Приморской областей в Третьей и Четвертой думах, периодически называвшие себя депутатами Дальнего Востока или дальневосточниками, принадлежали к демократической оппозиции. Дума, так и не ставшая сколько-нибудь эффективной как законодательное учреждение, превратилась в координирующий орган оппозиции и сформулировала принципы реорганизации империи снизу вверх. Консолидации оппозиции, вначале леволиберальной, а со временем привлекшей в свой состав правоцентристских и умеренно правых депутатов (по крайней мере с точки зрения риторики), способствовали не только нежелание Государственного совета и Совета министров пойти даже на малейшие уступки законодателям-прогрессистам, но и подъем гражданского и прогрессистского национализма – идея того, что главным проводником перемен в обществе призвана стать российская гражданская нация. После неудачной попытки договориться с имперским правительством национальное оборончество Первой мировой войны стало оппозиционным. Сочетание оборонительного, гражданского и прогрессистского понимания российской имперской нации стало основой для последовательного проекта пересборки империи через самоорганизацию.

Забайкальская, Амурская и Приморская области отправили в Третью и Четвертую думы девять депутатов. Подобно другим депутатам от Северной Азии, никто из них не поддерживал правые группировки. Как указано выше, двое из них – Войлошников от Забайкальского казачьего войска и Чиликин от Амурской области в Третьей думе – были социал-демократами. Другие четверо – Таскин, вновь представлявший забайкальских казаков в Четвертой думе, Волков от неказачьего населения Забайкальской области[214] в Третьей и Четвертой думах, а также амурские казаки Николай Алексеевич Маньков и Иван Михайлович Гамов от Амурского и Уссурийского казачьих войск в Третьей и Четвертой думах соответственно – вступили в кадетскую фракцию. Остальные трое – Шило и Русанов, представлявшие Приморскую область соответственно в Третьей и Четвертой думах, а также Рыслев, представлявший Амурскую область в Четвертой думе, – вступили в умеренно левую фракцию трудовиков. Участие большинства из них в Первой русской революции и связанной с ней политической деятельности не помешало их избранию.

Происхождением эти девять депутатов отличались друг от друга. Волков, уроженец Вологды, окончил Московский сельскохозяйственный институт, прежде чем получить должность в Забайкальском казачьем войске. Войлошников родился в Забайкалье и окончил военно-фельдшерскую школу в Чите. Забайкальский казак Таскин учился на факультете естественных наук Петербургского университета, но был сослан обратно в Сибирь за политическую активность и впоследствии работал учителем в Забайкальской области. Гамов, окончивший учительские курсы, и Русанов, выпускник физико-математического факультета Петербургского университета, тоже работали учителями. Чиликин, старообрядец родом из Рязанской губернии, и Рыслев, уроженец Забайкалья с белорусскими корнями, работали в Переселенческом управлении. Шило, родом из Полтавской губернии, работал в сельском хозяйстве, на железнодорожном строительстве и, позднее, в мясной торговле. Маньков, отслужив в казачьем войске, тоже работал в сельском хозяйстве. Шило и Маньков имели только начальное образование, но это не помешало их работе на выборных должностях в деревне[215].

Хотя партийная принадлежность порой не позволяла дальневосточным депутатам поддерживать предложения своих оппонентов – в частности, социал-демократы особенно враждебно относились к любым инициативам правительства, – все они принимали участие в разработке прогрессивного законодательства в Третьей и Четвертой думах. Все они участвовали во внесении многочисленных законодательных предположений, связанных с гражданскими свободами, народным представительством, децентрализацией, национальным самоопределением, благосостоянием и социальной справедливостью, которые передавались в думские комиссии. Поскольку социал-демократы относились к Государственной думе амбивалентно, большинство прогрессивных инициатив и законопроектов исходили от кадетов. Но дальневосточные социалисты тоже были сравнительно умеренными. Подобно многим другим политикам Северной Азии, Чиликин ставил интересы региона выше партийной программы и поддерживал правительственный проект Амурской железной дороги, что привело к конфликту с благовещенской социал-демократической организацией и его выходу из партии[216]. Войлошников остался в партии, но тоже принял участие в конструктивной законодательной деятельности и работал в составе нескольких думских комиссий. Он выступал за расширение самоуправления и защищал права бурят-монголов и других коренных народов. В то же время Войлошников использовал Думу в качестве политической трибуны, грозя правым депутатам новой революцией и призывая к созыву Учредительного собрания путем всеобщих выборов[217].

Вопрос о сословном делении общества вызвал немало дискуссий. Большинство либеральных и социалистических депутатов выступали за отмену привилегий дворянства и ограничений, наложенных на крестьян и казаков, считая отмену сословий важнейшим шагом к равенству гражданских прав. Но казачья парламентская группа действовала в интересах своего сословия. Войлошников и Маньков защищали особые права землепользования и другие привилегии забайкальских, амурских и уссурийских казаков. Крестьянин Шило поставил свою подпись под предложением об изменении крестьянского налогообложения. Вместе с Маньковым он выступал за предоставление наделов безземельным и малоземельным крестьянам[218]. Интересы крестьян и казаков на Дальнем Востоке переплетались. В отличие от большинства других казачьих войск забайкальские, амурские и уссурийские казаки, исторически включавшие в себя немало крестьян, сохранили тесные связи с остальным сельским населением. Хотя российский Дальний Восток не знал ни земельного голода, характерного для центральной и юго-западной части Европейской России, ни наследия крепостного права, рост числа переселенцев приводил к конфликтам на почве землепользования. Весьма острым оставался вопрос общинной и частной собственности на землю. Общинная собственность была редкостью в Северной Азии, а частная, тоже практически не существовавшая, противоречила социалистическим взглядам многих политиков, выступавших против введения частной собственности на землю к востоку от Урала[219].

Все депутаты от Дальнего Востока отстаивали в Третьей думе права женщин. Они подписали предложение о предоставлении женщинам права быть присяжными поверенными. Шило и Маньков выступили за предоставление женщинам избирательных прав и за развитие женского образования[220]. Хотя с 1906 года и кадеты выступали за предоставление избирательных прав женщинам, вопрос всеобщего избирательного права в Третьей думе поднимали в основном левые; Войлошников, Чиликин и Шило были сторонниками всеобщего избирательного права на выборах в Думу. Вопрос избирательных прав женщин был частью более широкой дискуссии о представительном правлении и административной децентрализации. Волков и Маньков поддержали предположение об изменении реакционного Городового положения 1892 года. Войлошников, Чиликин, Шило и Маньков подписали предположение о реорганизации органов местного самоуправления на основе всеобщего избирательного права[221].

Будучи членами Сибирской парламентской группы, все депутаты от Северной Азии поддерживали лозунг сибирских областников о введении земского самоуправления в Сибири[222]. Действительно, имперские окраины были еще в большей степени обделены самоуправлением, чем Европейская Россия. Представители различных регионов поддерживали друг друга в Думе. Владимир Александрович Виноградов, представлявший в Третьей и Четвертой думах Астраханскую губернию, и другие кадеты подписали законопроект о введении земства в Сибири (поддержанный всеми дальневосточными депутатами), а отдельные депутаты от Северной Азии выступали в поддержку введения земства в Архангельской губернии, в Области войска Донского и в Оренбургской губернии[223].

Кроме того, дальневосточные депутаты выступали за рост благосостояния населения и социальную справедливость. Хотя многим вопросам трудового законодательства в Думе хода не давали, оппозиция поднимала вопрос о социальном страховании. Кроме того, Войлошников, Шило и Маньков открыто выступали за свободу стачек и требовали выплат семьям жертв Ленского расстрела. Волков, Чиликин, Шило, Войлошников и Маньков поддерживали распространение начального и среднего образования, а также облегчение доступа к высшему образованию и медицинскому обслуживанию[224].

Несмотря на усилия оппозиции, Третья дума добилась очень ограниченных успехов в проведении прогрессивного законодательства. Хотя закон о введении земства в Астраханской, Оренбургской и Ставропольской губерниях получил высочайшее утверждение, Государственный совет в 1912 отверг предложенный в 1908 году законопроект о введении в Сибири земства. Верхняя палата также отвергла или проигнорировала законопроекты о расширении свободы вероисповедания и всеобщего образования. Были сделаны лишь небольшие уступки леволиберальной оппозиции, например, принят закон о страховании рабочих от несчастных случаев. Более радикальные демократические предложения – всеобщее избирательное право на выборах в Государственную думу, отмена ограничений, налагаемых на евреев, свобода стачек и отмена смертной казни – не прошли думские комиссии, в которых доминировали правоцентристские и правые депутаты[225].

Успехи Четвертой думы были еще более ограниченными. Она провела лишь две полноценные сессии. Ее дальнейшей деятельности помешали политический кризис лета – осени 1914 года, связанный с всеобщей июльской стачкой в Петербурге[226] и началом Первой мировой войны. В ходе первых двух сессий кадеты продолжали свою стратегию подачи прогрессивных законопроектов, несмотря на почти полное отсутствие шансов их прохождения. Волков и Таскин поддержали кадетский пакет законопроектов о гражданских свободах. Русанов выступил за ставшие гораздо более прогрессивными кадетские инициативы о правах женщин. Кроме того, дальневосточные депутаты продолжали отстаивать права меньшинств. Волков, Гамов и Рыслев выступили за всеобщее избирательное право при избрании Государственной думы. Из всех этих законопроектов высочайшее утверждение в 1913 году получил лишь один – закон, позволявший женщинам преподавать на женских сельскохозяйственных курсах. Предложения ввести преподавание на бурятском языке в Иркутской учительской семинарии, реформировать правила выборов в земские и городские органы, а также ввести самоуправление в казачьих войсках так и не были приняты[227].

Перед лицом неэффективности Думы оппозиция решила переменить стратегию; произошло сближение социалистов и либералов во всех концах империи. В дискуссиях о внепарламентской демократии вновь вспомнили о союзном движении Первой русской революции. В 1913 году Русанов сопровождал лидера кадетов Федора Измайловича Родичева во время его визита во Владивосток и Никольск-Уссурийский в ходе кампании в поддержку профсоюзов[228]. Как и во время Русско-японской войны, так и в Первую мировую либералы и социалисты видели источником военных неудач империи несовершенство ее политической системы. Первоначальная вспышка патриотизма и надежда кадетов на единение правительства и народа в войне[229] уступили место разочарованию, которое стало еще сильнее из-за задержки с созывом думской сессии. Либералы призывали восстановить общественные организации для нужд фронта. Земские и городские союзы были восстановлены в 1914 году и координировали свои усилия с военно-промышленными комитетами, объединявшими в 1915–1917 годах фабрикантов, рабочих и интеллигентов. Отступление в Галиции (Западная Украина) летом 1915 года стало поворотным моментом. После этого гражданские организации все чаще выходили за рамки военных усилий и озвучивали политические требования, призывая к созданию правительства народного доверия. Георгий Евгеньевич Львов, стоявший во главе созданного в 1915 году Объединенного комитета Земского союза и Союза городов (Земгора), считал Думу посредницей между самоорганизованным обществом и правительством[230].

Львов пропагандировал в Российской империи национальное союзное движение и рассказывал о его успехах общественности из стран-союзниц по Антанте:

Идея того, что деятельность в помощь фронту подкрепит политические требования либеральных сил, летом – осенью 1915 года воплотилась в формировании Прогрессивного блока либералов и умеренных националистов в Думе и Государственном совете. Блок выдвинул программу гражданского и прогрессивного имперского «внутреннего мира» без деления на народы и классы. Средствами обеспечиния мира виделись политическая и религиозная амнистия; свобода вероисповедания; автономия Царства Польского; реформа законодательства в отношении Финляндии; защита прав поляков и евреев; восстановление прессы на украинском языке; воссоздание профсоюзов; восстановление рабочей прессы; введение волостного земства; либерализация Земского положения 1890 года и Городового положения 1892 года; введение земства в Сибири, на Кавказе и на других окраинах государства; принятие единого законодательства о кооперативах; улучшение условий жизни почтово-телеграфных служащих; принятие законов о земских и городских съездах и союзах; наконец, формирование министерства народного доверия в сотрудничестве с Думой. Более половины из 442 депутатов Государственной думы, а также многие члены Государственного совета вступили в блок, призывая правительство доверять самоорганизации общества. Программа национального согласия не сумела предотвратить стачки осенью 1915 года. Социалисты указывали на то, что рабочие не допускаются к участию в дискуссиях земских и городских представителей, и призывали включить в программу требование об избрании Учредительного собрания. Правительство со своей стороны тоже не сделало ни одной уступки, тем самым ослабив Прогрессивный блок. Раскол кадетской партии стал еще одним ударом по идее национальной солидарности. Левые кадеты, в первую очередь представлявшие различные губернии и окраины империи, выступили против Павла Николаевича Милюкова, призвав к сотрудничеству с социал-демократами и трудовиками и использованию тактики ультиматумов в отношениях с правительством. Милюков и другие правые кадеты опасались, что подобная тактика приведет к роспуску парламента и стихийным беспорядкам[232].

Состоявшиеся весной 1916 года съезды земских и городских союзов поддержали тактику давления. Кадет Николай Иванович Астров и другие лидеры городского движения призывали к более тесному сотрудничеству с союзным движением в целом. Александр Иванович Коновалов, товарищ председателя Центрального военно-промышленного комитета, поддержал идею ответственного правительства. В союзе с левым кадетом Николаем Виссарионовичем Некрасовым, предложившим создать союзы кооперативов, Коновалов отстаивал идею всероссийского союза рабочих, который будет «как бы советом рабочих депутатов», – и отметил возрождение рабочих организаций при военно-промышленных комитетах. Астров и другие предлагали создать координирующий орган, «штаб общественных сил всей России», называя его между собой «Союзом союзов», как в Первую русскую революцию. Ожидалось, что кооперативы, способствуя самоорганизации крестьянства, станут играть «не только экономическую, но и воспитательно-политическую» роль. План в целом предусматривал объединение Союза городов, Земского союза, военно-промышленных комитетов, Крестьянского союза, Рабочего союза, Кооперативного союза, Торгового союза и национальных организаций меньшинств с целью самоорганизации российской имперской нации во имя победы и «внутреннего обновления»[233].

Национальное союзное движение пользовалось широкой поддержкой от левых до правоцентристов. Делая упор на создание региональных ассоциаций, оно было популярно как среди либералов и социалистов Северной Азии, так и среди сибирских областников. В съезде городов Восточной Сибири, прошедшем в Иркутске с 14 по 19 апреля 1916 года вопреки государственному запрету на собрания, приняли участие левые кадеты, эсеры, эсдеки, сибирские областники и прогрессисты (небольшая либеральная думская партия), обсудившие создание коалиционного регионального союза городов. Шишлов, представлявший Благовещенск, говорил о демократических городских выборах после войны. Съезд принял резолюции о помощи фронту, о введении земства в Сибири и о формировании региональной организации городов Восточной Сибири. Резолюция о помощи фронту призывала к уничтожению всех условий, препятствовавших развитию самодеятельности. Другие резолюции требовали, чтобы городское и земское самоуправление, включая сибирское земство, опирались на широкое избирательное право, соответствующее демократическому составу сибирского населения. Кроме того, съезд выступал за формирование единого координирующего органа городских, земских, военно-промышленных, кооперативных и торговых организаций[234].

Дальневосточные депутаты тоже принимали активное участие в движении. Волков сменил Коновалова на посту товарища председателя Центрального военно-промышленного комитета. Русанов развивал самоорганизацию в Приморской области и учредил Сибирское общество для подачи помощи больным и раненым воинам[235]. Социалисты Северной Азии, многие из которых поддерживали оборончество (особенно эсеры), а также политические ссыльные стали после 1914 года играть исключительно активную роль в кооперативном движении. Иван Адрианович Пятидесятников и другие сибирские эсдеки считали кооперативы единственным возможным инструментом объединения народа и призывали к их распространению в сельской местности. Кооперативная пресса предоставила социалистам легальную платформу для высказывания своих идей: Михаил Васильевич Фрунзе, Евгений Александрович Преображений и другие видные социал-демократы работали в кооперативных газетах к востоку от Байкала. Забайкальский союз кооперативов, образованный в 1914 году и легализованный в 1916 году, публиковал русско-бурятский журнал «Кооперативное слово». Объединяясь в рамках регионов, кооперативные организации формировали неофициальную систему самоуправления, охватывавшую всю империю. Войлошников, возглавлявший правление Забайкальского союза кооперативов, использовал организацию в качестве политической платформы для критики государственной опеки. Движение продолжало расти, невзирая на отсутствие единой юридической базы. По официальным оценкам, на 1 января 1916 года в России (за вычетом Финляндии) насчитывалось 38 тысяч кооперативов, в том числе 15 тысяч кредитных, 12 тысяч потребительских и 10 тысяч сельскохозяйственных обществ. В движении принимали участие десятки миллионов человек. В 1916 году потребительские кооперативы обслуживали 88 % населения Забайкальской области и организовывали импорт через Союз сибирских кооперативных союзов «Закупсбыт». 1 января 1917 года Московский народный банк, главное кредитное учреждение российских кооперативов, открыл филиал в Чите. Войлошников, указывая на необходимость распространения среди масс кооперативной идеи, отмечал успехи кооперативов по преодолению нехватки продовольствия[236].

Впрочем, союзное движение не было лишено противоречий. Хотя многие либералы поддерживали всеобщее голосование, модель союзов подразумевала, что представительство рабочих и крестьян будет осуществляться через их соответствующие союзы и, отчасти, через союз кооперативов. При этом представители торговли и промышленности контролировали не только свои союзы, но и земские и городские органы империи, в которых они были лучше представлены из-за имущественного ценза на выборах в самоуправления. Если даже исходить из того, что союзы адекватно представляли бы интересы своих членов, предлагаемая корпоративная демократия была бы похожа на имперскую систему сословий, в которой крестьяне, купцы и этнические меньшинства принадлежали к разным группам[237]. Несмотря на эти противоречия, движение союзов соединило жителей российского Дальнего Востока с самым масштабным из когда-либо существовавших в империи проектов самоорганизации населения и еще больше размыло и без того слабые партийные различия, к концу 1917 года объединив либералов и социалистов в рамках широкого демократического движения.

Дебаты в местных организациях, в прессе и в Государственной думе продемонстрировали, что, несмотря на популярность национального строительства в рамках империи, региональные интересы сохранили свою важность. Хотя сторонниками сибирского областничества как последовательной идеологии была лишь небольшая группа интеллектуалов, активных главным образом в Томске и Иркутске, круг политиков, которые апеллировали к сибирскому единству (в том числе и в терминах колониальных отношений Сибири с Европейской Россией), указывали на особые интересы Северной Азии и на особенности сибирской экономики и населения, хотя при этом могли и не относить себя к сибирским областникам, был куда более широк. Более того, забайкальские, амурские и приморские депутаты и активисты последовательно выражали партикуляристские интересы Дальнего Востока, пусть и не противоречащие интересам Северной Азии в целом.

[192] Там же. С. 184.

[193] Там же. С. 214–217.

[194] Там же. С. 247–251.

[195] Религия и власть на Дальнем Востоке России. С. 91.

[196] Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 1. С. 213.

[197] Там же. C. 10.

[198] Религия и власть на Дальнем Востоке России. C. 100–101.

[199] Нам И. В. Институционализация этничности в сибирском переселенческом обществе, конец XIX – начало XX в. // Известия Иркутского государственного университета: политология, религиоведение. 2014. Т. 10. С. 44; Он же. Страницы истории общественного самоуправления у корейцев русского Дальнего Востока (1863–1922 гг.) // Диаспоры. 2001. № 2–3. С. 148–169; Stephan J. J. The Russian Far East. P. 76; Корейцы на российском Дальнем Востоке. Кн. 1. C. 11–12.

[200] Граве В. В. Китайцы, корейцы и японцы в Приамурье: отчет уполномоченного М-ва ин. дел В. В. Граве. СПб.: Тип. В. Ф. Киршбаума, 1912. C. 350–351; Нестерова Е. И. Русская администрация и китайские мигранты на юге Дальнего Востока России, вторая половина XIX – начало XX вв. Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та. C. 232–248.

[201] Тамура А. Общество японцев на Дальнем Востоке России // Вестник ДВО РАН. 2006. № 5. С. 166–169.

[202] Stephan J. J. The Russian Far East. P. 78.

[203] Sablin I. Transcultural Chukotka: Transfer and Exchange in Northeastern Asia, 1900–1945 // The Soviet and Post-Soviet Review. 2012. № 39 (2). Р. 219–248; Сенин А. С. Как начиналась Амурская дорога // Родина. 2012. № 5. С. 80.

[204] Бурчак Л. И. Деятели украинского национального освобождения: Т. Шевченко, М. Драгоманов, И. Франко, Б. Гринченко, М. Грушевский. М.: Задруга, 1917. C. 3–5; Миллер А. И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX в.). СПб.: Алетейя, 2000.

[205] Черномаз В. А. Украинское национальное движение. C. 43–74, 83–102; Suny R. G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union. Stanford, CA: Stanford University Press, 1993. P. 43–50.

[206] Черномаз В. А. Украинское национальное движение. C. 102–133; Нам И. В. Институционализация этничности в сибирском переселенческом обществе.

[207] Андреев А. И. Тибет в политике царской, советской и постсоветской России. СПб.: Изд-во Санкт-Петербургского ун-та «Нартанг», 2006.

[208] История Бурятии. Т. 3. C. 17–22.

[209] Anderson B. Imagined Communities: Reflections on the Origin and Spread of Nationalism. Rev. and extended ed. London: Verso, 1991; Выдающиеся бурятские деятели / Сост. Ш. Б. Чимитдоржиев, Т. М. Михайлов; ред. В. Ц. Ганжуров, Д. Б. Улымжиев. Улан-Удэ: Бурятское книжное изд-во, 2009. Т. 1. Вып. 1–4; Элбек-Доржи Ринчино: документы, статьи, письма / Редкол. Р. Д. Нимаев, Б. Б. Батуев, С. Б. Очиров, Д.-Н. Т. Раднаев. Улан-Удэ: Ред. – изд. отдел Минпечати Республики Башкирия, 1994. С. 10–11; Семёнов Г. М. О себе: воспоминания, мысли и выводы; Улымжиев Д. Б., Цэцэгма Ж. Цыбен Жамцарано: научная, просветительская и общественно-политическая деятельность в Монголии, 1911–1931 гг. Улан-Удэ: Изд-во Бурятского гос. ун-та. С. 35.

[210] Макарчук С. В. Социал-демократы и институты гражданского общества на Дальнем Востоке.

[211] Кальмина Л. В., Курас Л. В. Еврейская община в западном Забайкалье (60-е годы XIX века – февраль 1917 года). Улан-Удэ: Изд-во БНЦ СО РАН, 1999; Вульф Д. Евреи Маньчжурии: Харбин, 1903–1914 гг. // Ab Imperio. 2003. № 4. С. 239–270.

[212] Центральный статистический комитет МВД. Статистический ежегодник России, 1914 г. Пг.: Тип. Штаба Петроградского военного округа, 1915. С. 81–86.

[213] Макарчук С. В. Социал-демократы и институты гражданского общества на Дальнем Востоке; Всероссийский съезд по кооперации. Доклады Первого всероссийского кооперативного съезда в Москве 1908 г. М.: Всероссийский съезд по кооперации, 1908.

[214] Хотя 3 июня 1907 года коренное население региона потеряло отдельное представительство в Думе, Волков формально представлял и их тоже.

[215] 4-й созыв Государственной думы: художественный фототипический альбом. Табл. 39; Бойович М. М. Члены Государственной думы: портреты и биографии. Четвертый созыв, 1912–1917 гг. М.: Т-во И. Д. Сытина, 1913. С. 428–429, 434; Он же. Члены Государственной думы: портреты и биографии. Четвертый созыв. С. 429, 432, 434.

[216] Кочеткова И. С. Выборы в Государственную думу на Дальнем Востоке.

[217] Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–3: заседания 1–98, 1 ноября 1907 г. – 28 июня 1908 г. СПб.: Гос. тип., 1908. С. 89–90; Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Стенографические отчеты, часть 1: заседания 1–32, с 10 октября по 18 декабря 1909 г. СПб.: Гос. тип., 1910. Ст. 1692–1694; Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 65–94, с 8 марта по 9 апреля 1910 г. СПб.: Гос. тип., 1910. Ст. 3061–3062; Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Стенографические отчеты, часть 4: заседания 95–131, с 26 апреля по 17 июня 1910 г. СПб.: Гос. тип., 1910. Ст. 1471–1473; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 74–113, с 7 марта по 13 мая 1911 г. СПб.: Гос. тип., 1911. Ст. 1377–1378.

[218] Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 89–90, 188, 301–302; Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–4: заседания 1–126, с 15 октября 1908 г. по 2 июня 1909 г. СПб.: Гос. тип., 1909. С. 146; Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–4: заседания 1–131, с 10 октября 1909 г. по 17 июня 1910 г. СПб.: Гос. тип., 1910. С. 86–88, 159–160, 235, 241; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 86–87; Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–4: заседания 1–153, с 15 октября 1911 г. по 9 июня 1912 г. СПб.: Гос. тип., 1912. С. 101–102.

[219] Черномаз В. А. Украинское национальное движение. C. 34–57; Gerasimov I. V. Modernism and Public Reform in Late Imperial Russia: Rural Professionals and Self-Organization, 1905–1930. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2009; Сафронов С. А. Участие Сибирской парламентской группы в работе III Государственной думы, 1907–1912 гг. // Омский научный вестник. 2012. Вып. 2 (106). С. 13–16; Suny R. G. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union.

[220] Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 86–88, 159–160, 235, 241; Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 178–179, 267–268.

[221] Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 93, 188; Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. Ст. 78–79, 146, 217–218, 223–224; Государственная дума, третий созыв, третья сессия. Стенографические отчеты, часть 4. Ст. 235; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 3. Ст. 85, 87, 226, 281.

[222] Ядринцев Н. М. Сибирь, как колония.

[223] Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 89–93, 188, 301–302; Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 79–80.

[224] Государственная дума, третий созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 188, 294, 301–302; Государственная дума, третий созыв, вторая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 79–80, 146, 217–218; Государственная дума, третий созыв, четвертая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–3: заседания 1–113, с 15 октября 1910 г. по 13 мая 1911 г. СПб.: Гос. тип., 1911. C. 82–83, 86–87, 226, 281; Государственная дума, третий созыв, пятая сессия. Указатель к стенографическим отчетам. С. 101–103, 178–179, 260, 267–268.

[225] Государственная дума, третий созыв. Обзор деятельности Государственной думы, 1907–1912 гг. Часть 1. Общие сведения. СПб.: Гос. тип., 1912. Приложения. С. 173–174, 186–187, 325–326, 356–359, 366–367, 382–387, 392–393; Государственная дума, третий созыв. Обзор деятельности Государственной думы, 1907–1912 гг. Часть 2. Законодательная деятельность. СПб.: Гос. тип., 1912. С. 53–57, 68–78, 357–379, 385, 423–426.

[226] Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. P. 77.

[227] Государственная дума, четвертый созыв, первая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–3: заседания 1–81, с 15 ноября 1912 г. по 25 июня 1913 г. СПб.: Гос. тип., 1913. С. 80–82, 85, 181–182, 197–198, 336–337, 388–389, 488–491; Государственная дума, четвертый созыв, вторая сессия. Указатель к стенографическим отчетам, части 1–5: заседания 1–111, с 15 октября 1913 г. по 14 июня 1914 г. Пг.: Гос. тип., 1914. С. 90–91, 98–99, 213–216, 233–234.

[228] Кочеткова И. С. Выборы в Государственную думу на Дальнем Востоке.

[229] Smith S. A. Russia in Revolution: An Empire in Crisis. P. 81; Stockdale M. K. Mobilizing the Russian Nation: Patriotism and Citizenship in the First World War. Cambridge: Cambridge University Press, 2016.

[230] Буржуазия накануне Февральской революции / Подгот. к печати Б. Б. Граве. М.; Л.: Госиздат, 1927. С. vi – viii, 2, 19–22.

[232] Буржуазия накануне Февральской революции. C. 26–29.

[233] Буржуазия накануне Февральской революции. C. 95–96.

[234] Шиловский М. В. Политические процессы в Сибири в период Первой мировой войны, июль 1914 – февраль 1917 г. // Вопросы истории Сибири XX века / Под ред. М. В. Шиловского. 2005. Вып. 7. С. 65–66.

[235] Кочеткова И. С. Общественные организации юга Дальнего Востока России.

[236] История Бурятии. Т. 3. C. 23–28; Государственная дума, четвертый созыв, четвертая сессия. Стенографические отчеты, часть 3: заседания 17–37, с 9 февраля по 15 марта 1916 г. Пг.: Гос. тип., 1916. Ст. 1634–1658; Попова С. М., Смекалина Т. Г. 100 лет Союзу потребительских обществ Забайкалья, 1913–2013. Чита: Чита PR, 2013. С. 22–27; Шиловский М. В. Политические процессы в Сибири в период Первой мировой войны. С. 67–68.

[237] Panitch L. The Development of Corporatism in Liberal Democracies // Comparative Political Studies. 1977. № 10 (1). Р. 61.