— Я так и знал, гут. Что с охотой??
— Да надо малость подождать, зверь после зимы-то исхудалый, пусть немного поднаберет в весе. С месяц-полтора, а там все и устрою.
Гут! — немец поинтересовался, где его высадить в Раднево.
— Так возле комендатуры и выйду, мне там недалече, навещу свою старую подругу. Заболела, сказывают, сильно.
И видя, что фашистина хочет поинтересоваться, кто же эта подруга — сам сказал:
— Полячка тут у нас живет — Ядзя, ох и красотка была в свое время, но разборчивая.
— Ах, зо? Эта женщин — актрис местный?
— Ну, я бы сказал, по-другому, руководитель местного драмкружка. Какие постановки они ставили, в наш местный Дом культуры аж из самого Орла приезжали на спектакли, да… звали её в область, а она ни в какую.
— Гут!
Немец, казалось, потерял к нему всякий интерес. У комендатуры Леш вышел, поблагодарил Кляйнмихеля и не спеша и не оглядываясь, пошел к Ядзе.
Как обрадовалась ему Ядвига Казимировна Сталецкая.
— Лавруша! Ты пришел меня специально навестить? — мягко произнося букву «Л» спросила Ядзя.
— Да, моя стародавняя боевая подруга, я вот тебе немного ягод сушеных, медку каплю принес, давай-ка, как в старые добрые времена, почаевничаем?
И долго сидели Леш с Ядзей, наслаждаясь и чаем, и разговором.
— Что ж ты вздумала болеть-то, ведь Казика надо дождаться?
— Ох, дождусь ли, они, вон, пол-Европы на колени поставили…
— Сравнила, гнилая Европа и мы, азиаты, немытая Россия. Как славнейший наш полководец, Александр свет Васильевич, Суворов говаривал-то, напомнить?
Ядзя улыбнулась:
— Помню, помню…
— Я тебе больше скажу, Ядзинька, — Леш понизил голос, — был у меня незадолго перед войной беглый один человек, медиум ли, предсказатель, не столь важно, он уже почти и не дышал, Волчок его учуял, ну я и подобрал, Божья ведь душа.
— Ох, Лавр, мало тебе было науки с Бунчуком?
— Не по-Божески это, проходить мимо сильно нуждающегося, беспомощного… Так вот, выходил я его, а он перед тем, как уйти, и предсказал тогда… Как сейчас помню: глаза какие-то странные стали и голос изменился:
— Вижу, — говорит, — горе и слезы, много крови прольется на нашей многострадальной земле, но все превозмогнет народ наш и победит красный петух! Война грядет страшная, но соберется с силами народ, и получат вороги, что заслужили, и закончится война в логове ихнем.
Я тогда и не поверил сильно-то, мало ли, блаженненьким каким стал, после всего пережитого, год-то был тридцать девятый… А ещё сказал, он так: первые два года будет очень трудно, а потом повернется вспять все, и пойдут доблестные воины вперед, на чужие земли, гнать супостата.
Леший смешал в кучу все: на самом деле он выходил чудом сумевшего сбежать молодого мужика, на самом деле он предсказывал скорую войну, много горя, что победа будет наша. А вот конкретных сроков не говорил, это Леший уже от своих необычных гостей узнал.
А Ядвига была проверенная-перепроверенная, любовь всей жизни его друга ещё по тем давним, дореволюционным временам, бесследно сгинувшего в гражданскую войну, так и не узнавшего, что у него родился сын, Казик — вылитый он.
Ядзя внимательно выслушала Леша, не сказала ни слова, но у неё внутри, как бы включили свет — она просто засветилась вся.
— Лавричек, ради этого стоит жить! Да и не такая уж я и немощная. Просто не могу я этим… спектакли ставить, пся крев!
Леший ещё долго и обстоятельно обговаривал с Ядзей все детали предстоящего появления в жизни Ядзи приживалки. И остался ночевать — надо же было подтвердить слова, сказанные Кляйнмихелю, что Ядзя его стародавняя подруга.
В лесу между тем кипела работа, а Ищенко после обеда вдруг как-то ни с чего захохотал, минут пять не мог успокоиться. Потом, вытирая слезы, сказал: