— От и иди у хату! Люди молитвы возносють, а ёна мешаеть усем. Скажи, батюшка, что с Господом надоть у тишине гаворить?
— Истинно так!
Агашка попятилась и незаметно выскочила из церкви.
— От, воздух сразу посвяжее стал!
Леший пошел к Крутовым, Ефимовна уже усадила мальчишек за уроки, а сама суетилась у печки.
— Проходи, гость дорогой и желанный, картоплю вот только запекла, малость осталОся на еду-то. Гриня гаворить — Василь сильно болел?
— Да, ноги промочил, в луже долго стоял, пока эти проезжали, колонная целая, но Господь милостив — вылечили. У меня перед самой войной-то высокие гости охотились, один горлом маялся, кашлял сильно ну и порошки какие-то пару штук принял — все прошло, а пяток мне оставил, вот и пригодились. Я-то лечусь всегда по старинке — баня и стакан настойки — утром встаю как новенький, дитю этого не дашь.
— Знаешь, Леш, а ведь мальчонка-то, если наши придуть и мы живы останемся, ох и далеко пойдеть по ученой части, головастый! Только вот сейчас-то молчать, може и лучшее-да и всяго годов-то восемь, а потом…
— Ну наши придут — подлечим, может, и жив старый наш курилка — Самуил, а у него опыт-то огромнейший, найдет способ.
— Да, если жив!
— А вот верю я, что жив он сейчас и штопает солдатиков, таланту-то врачебного — великого. В России матушке при царях-императорах земские врачи-то все умели, а Самуил старой закваски.
— Дожить бы только до наших-то, посмотреть на них, родимых, вздохнуть свободно вот, не оглядываясь и по улице пройтись не пригибая головы.
— А ты верь, Марья, верь, придут наши, ох и наподдадут они фрицам. Сама знаешь, мы долго запрягаем, но уж если запрягли… За нами ещё Урал и Сибирь, севера — жилы небось из себя тянут кто там, получат они свое, кто с мечом к нам — тот и… не умеем по другому-то!
— Леш, я чаго хочу сказать-то, помнишь Ядзю Казимировну?
— Ну, кто ж такую женщину не помнит — это ж на усю округу первая красавица, а при НЭПе сколько богатеев её добивалися, а так ведь никто и не знает чей Казик сын у неё, умеет секреты хранить красавица-полька.
Марья улыбнулась:
— Знаю я чей ён сынок, да не об этом речь — еле ходить Ядзя-то, боится, что совсем свалится. Просила помочь найтить ей женшчину, чтобы приглядывала за нею. Стеша бы подошла, да разве Краузе отпустить? Можа у тябе есть кто на примете? Ядзя-то мало кому доверяет, а и правильно!
Леший сделал вид, что задумался, а сам в душе ликовал — Варю пристроить получится к хорошей женщине, надежной. С аусвайсом он уже надумал как быть, «ай да Марья, сама того не подозревая, здорово помогла Лешу».
— Навещу-ка я сам Ядзю, думаю, смогу ей помочь.
— А и славно будеть.
— Стешку ждать тогда не буду, скажи — вскоре опять появлюсь!
Леший потопал в Раднево, сходя с дороги через канаву на край опушки, при звуке едущих машин. Так грязь не долетала до него. Иной водитель, увидев идущего человека, нарочно прибавлял скорости, обрызгать посильнее и вдоволь посмеяться над русским…
— Уроды! — мрачно думал Леш, глядя на этих лихачей.
Вынырнувшая из-за поворота легковая машина с танкеткой в сопровождении резко притормозила. Выглянувший шеф гестапо пролаял:
— Господин егер, битте!
Леший, не раздумывая, полез в машину.
— Данке, герр майор!
Немного поговорили — Кляйнмихель наслаждался разговором с этим, таким дремучим на вид, но весьма умным русским, который не заискивал, а держался с достоинством. Вот что значит настоящий русский, — он знал, что у Леша имеется вполне приличное звание офицера царской армии и высшее военное образование. Вот и сейчас, он хитро прищурившись спросил:
— Варум, герр офицер царской армии не идет служить новой власти??
— Увольте, герр майор, одичал я в лесах-то своих за столько лет-то, да и не интересны мне людишки, вот лес — другое дело. Он и поит, и кормит, зверушки, они намного благодарнее и благороднее людей. Я уж с лесом-то сросся, такой же вон дуб, корнями на большую глубину ушедший, — он кивнул на несколько больших дубов, росших в небольшом отдалении от березняка. — Я уже в силу возраста и подзабыл многое, так что не обессудьте — нет.