– Хен, может быть, отложим это исследование до другого раза? Обещаю вам…
– Тшш! Внимательно посмотрите – вперед и вниз, по направлению хода.
– Ну и что?
– Вам не кажется, что там… чуть–чуть светлее?
– М–м… Может быть. Самую малость.
– Идемте!
Впереди и в самом деле светлело – медленно, постепенно. Вероятно, где–то там находился источник света. Скорее всего один.
– Теперь помедленнее, Леза…
– Ой, Хен, мне очень страшно…
– Да ведь бояться нечего, Леза. Ну, подземный ход. Ну, свет.
– Ну, Миграт. Так, по–вашему?
– Сссс…
Наверное, он хотел сказать «стойте!», но не выговорил всего слова.
Они остановились.
Спиральный ход тут заканчивался. Его перегораживала каменная стена. Похоже, вся она была одним монолитом. Отсюда исходил и свет: неярко светился свод.
Перед стеной, лицом к ней, стоял человек. Даже сзади можно было узнать в нем Задиру – Миграта: массивного, как бы истекающего силой.
Сначала осторожно выглянувшим из–за поворота Лезе и Хену Готу показалось, что он стоит просто так, ничего не делая. Но вот он поднял руки. Сделал несколько странных, необычных движений ими, одновременно произнося непонятные слова.
Видимо, это был какой–то не известный ни историку, ни его спутнице ритуал. Он продолжался с минуту. Под конец Миграт воздел руки к потолку и на несколько секунд застыл в этой позе. Казалось, он спросил о чем–то – или попросил чего–то, и теперь ожидает ответа.
Однако вокруг ничего не изменилось.
Слышно было, как Миграт глухо вздохнул. Опустил руки. Постоял неподвижно, склонив голову, словно набирался сил. И начал снова – уже другие движения в новых сочетаниях. Теперь он не произносил слова, но негромко пел. Мелодия казалась странной, дикой, но что–то в ней привлекало, странный, сложный ритм заставлял даже сторонних зрителей двигаться, не сходя с места, как бы извиваться, словно змея под дудочку заклинателя.
Закончился и этот ритуал. И снова – без каких–либо последствий. На этот раз во вздохе Миграта – резком, почти судорожном – ощущалось уже раздражение.
Совладав с собой, он начал еще раз – и опять по–новому. На этот раз он попытался изобразить какие–то танцевальные движения. У него это получалось плохо – и не только из–за телосложения, но, видимо, он просто не умел танцевать. Тем не менее танец, казалось, захватил его – наверное, нужная музыка звучала в нем самом, и он двигался все быстрее и быстрее, все время обращенный лицом к камню. Наконец он остановился, широко раскинув руки, тяжело, хрипло дыша.
Тогда произошло чудо. Иначе назвать это было трудно.
Нет, каменная стена не поднялась, не опустилась, не отползла в сторону и не распахнулась. Проход по–прежнему оставался закрытым. Но ниоткуда, из ничего – или из этого камня – появилась женщина.
Она была красива. От нее исходил свет. Неяркий, он не резал глаза, не растворялся в том освещении, что исходило сверху, а существовал как бы отдельно от него, изливаясь из женщины и возвращаясь в ее тело. Он пугал и привлекал одновременно, и заставлял верить, что совершится что–то небывалое – хорошее или плохое. Хен Гот непроизвольно поднес руку к глазам. Леза лишь тихо ахнула. Иначе было с Мигратом: нелепо взмахнув руками, он рухнул на каменную площадку, которой заканчивался ход, судорожно вытянулся и затих. Потерял сознание. Или, может быть, умер? Женщина не обратила на него внимания. Улыбаясь, она двинулась вперед. Шаги ее были легки и совершенно беззвучны.
Она шла прямо на историка. Хен Гот попытался посторониться, но некуда было – настолько узким стал ход перед преградой. Но женщину, казалось, не смущало, что путь закрыт. Она приблизилась к историку вплотную; он невольно вытянул руки, чтобы удержать ее от столкновения, но руки не ощутили ничего, женщина же нимало не замедлила шага и в следующее мгновение прошла сквозь человека, а вслед за ним и через стоявшую позади, прижавшись к нему, Лезу и удалилась по ходу – дошла до поворота и скрылась за ним.
Они постояли, не двигаясь, несколько минут, постепенно приходя в себя. Хен Гот повернулся лицом к Лезе, и они обнялись, крепко обхватили друг друга, словно бы находя силу и защиту один в другом. Оба дышали часто и судорожно. Хен Гот почувствовал, что все лицо и все тело его покрылось потом. Он раздвинул губы – нерешительно, словно сомневаясь, что сохранил дар речи.
– Что это было, как ты думаешь?..
– Женщина…
Бессмысленность этого ответа почему–то вдруг успокоила историка. Он сумел даже усмехнуться. Медленно разжал объятия.