– Видимо, у меня нет другого выхода.
– Очень хорошо. Да, у вас нет другого выхода. Идемте.
Странные отношения были у Мастера с одним из его эмиссаров, в своей Планетарной стадии носившим сан иеромонаха, а здесь, на Ферме, имевшим прозвище Пахаря. Странные потому, что если все другие – а было их немало – признавали Мастера представителем Высших Сил, то иеромонах, безусловно соглашаясь с тем, что во всех делах практических Мастер понимает и может куда больше, тем не менее считал, что по отношению ко всем Высшим Силам, включая и Наивысшую, он стоял выше Мастера, поскольку обладал саном, которого ни у Мастера, ни у Фермера, по его убеждению, не было. И разубедить его в этом было невозможно. Поэтому Мастер, всегда старавшийся щадить самолюбие своих эмиссаров, не считал зазорным лишний раз выказать иеромонаху свое уважение – понимая, должно быть, что от такой мелочи дело не пострадает, что же касается его, Мастера, престижа, то о таких вещах Мастер и вовсе никогда не задумывался.
Вот и на этот раз вместо того, чтобы пригласить Пахаря прийти в дом, Мастер сам отправился туда, где иеромонах проводил и дни и ночи – поскольку постоянно теплая и ясная здесь погода это позволяла.
Иеромонах молился; Мастер сел на землю, опустив ноги в придорожную канаву, и с удовольствием расслабился, позволяя себе несколько минут не думать о делах, которые становились все более и более серьезными и в самом ближайшем будущем – Мастер отчетливо ощущал – должны были и вовсе закрутиться лихой каруселью. Да и закрутились уже, собственно. Он сидел, с удовольствием отдаваясь теплому ветерку, мягкому запаху земли и трав, неумолчной перекличке птиц на недалекой опушке светлого леса. И лишь когда пахарь, завершив свое дело, приблизился к нему, Мастер вернулся в привычное для него состояние собранности и готовности к любым действиям.
– Тепла тебе, Мастер, – приветствовал его Пахарь.
– И тебе, – откликнулся Мастер, как всегда, с удовольствием оглядывая крепкую фигуру; в отличие от многих других людей, пребывавших в Космической стадии своего пути, иеромонах не спешил отказываться от плоти – здесь, на Ферме, он мог обладать ею постоянно. И лишь в случае крайней необходимости он переходил в иные формы. – Доволен ли ты работой?
– Славно работается, – ответил Пахарь.
– Не надоело?
– Как не надоедает дышать.
– Не соскучился ли ты по друзьям?
Пахарь улыбнулся, открывая зубы, сверкавшие белизной в черном обрамлении бороды и усов.
– Я всегда по ним скучаю.
– Не желаешь ли увидеться с ними?
Пахарь, подумав, ответил:
– Встреча с друзьями – праздник; но на один праздник приходится много будней, недаром в седмице лишь одно воскресенье. Но ты не случайно заговорил о них, Мастер. Не помню случая, чтобы ты делал что–либо без другого смысла.
На этот раз улыбнулся Мастер.
– Ты прав, конечно. Есть и другой смысл.
– Изложи. Им приходится трудно?
– Не только им. Всем нам.
– По себе я пока не чувствую.
– Ты у нас один такой. Вот и бережем тебя, – серьезно ответил Мастер. – И только тогда призываем, когда никто, кроме тебя, не справится.
Пахарь был простодушен и не подумал, что эти слова могут быть всего лишь лестью.
– Ну что же, – сказал он. – Сейчас как раз можно. Все пошло в рост. Ты только насчет дождя не запамятуй, Мастер. Я Творца просил, конечно, но и ты не забудь. Понеже воля Его исполняется через нас, многогрешных.
– Не забуду.
– Теперь говори, что стряслось.
– Начну с того, что придется тебе на время покинуть Ферму.
– Ох, не люблю я этого, – вздохнул Пахарь. – Сам знаешь, не по мне это. Ведь бестелесно придется путешествовать?
– Ты и сам понимаешь.
– Понимать–то понимаю… Ну а куда же? Опять на какой–нибудь планете неувязка? Когда же научатся без нас обходиться?