Де Голль страстно хотел участия французских войск в боях с немцами, причем чем дольше, тем лучше. «Затягивание войны было особенно болезненно для нас, французов, ведь нас ожидали новые жертвы, разрушения и потери, – объяснял он. – Но, исходя из высших интересов Франции, не сравнимых с преимуществами немедленного окончания войны, я ни о чем не сожалел. Продолжение боевых действий потребует участия наших сил в битвах за Рейн и Дунай, как это было в Африке и в Италии. От этого зависело наше положение в мире и, главное, самоуважение народа на многие поколения вперед. С другой стороны, затягивание войны давало нам время предъявить права на то, что принадлежало нам по праву и нами отвоевано».
В начале сентября Эйзенхауэр дал согласие на участие французских войск в боях против Германии. Но где взять войска в нужном количестве, которого в африканских частях не было. Силы внутреннего Сопротивления насчитывали до 400 тысяч человек. «Первым шагом стал декрет от 23 сентября, по которому партизаны, остававшиеся на военной службе, должны были подписать по всей форме контракт на срок до конца войны». Но у англо-американцев не было особого желания вооружать эти силы, где было так много коммунистов. «Со дня высадки их войск и вплоть до капитуляции Германии наши союзники больше не помогли нам вооружить ни одно крупное соединение», – жаловался де Голль.
Эйзенхауэр в мемуарах смотрел на эту проблему с другого угла зрения, отмечая полную «зависимость французской армии, да и фактически и значительной части населения от американских поставок. Это являлось дополнительным, задевающим их гордость фактором, и, хотя они постоянно настаивали на более крупных поставках им всякого рода материалов и предметов боевого обеспечения, их, естественно, угнетало сознание того, что без этих поставок они совершенно беспомощны. Все это порождало особую чувствительность, и поэтому с французами трудно было иметь дело, когда они находили в каком-либо вопросе, хоть и пустячном, нечто такое, что, по их мнению, затрагивало их национальную честь». В то же время Айк отдавал должное французским войскам, которые «блестяще сражались при вторжении в Южную Францию, в Вогезах и при наступлении на верхний Рейн. Их эффективность быстро упала с наступлением зимних холодов в конце 1944 года, поскольку значительную часть французской армии составляли африканские войска, не привыкшие к холодам и ненастьям, свойственным для кампании на Европейском театре военных действий в зимних условиях».
В составе американской группы армий генерала Брэдли – на южном ее фланге – действовала 1-я французская армия. Ее командующим в русском переводе мемуаров де Голля фигурирует «генерал Делаттр». Но в нашей стране и мире он больше известен как Жан де Тассиньи, а недоразумение связано с тем, что его полное имя Жан Жозеф Мари Габриэль де Латр де Тассиньи.
1-я французская армия входила в Эльзас и обеспечивала прикрытие всей союзнической группировки вдоль альпийских предгорий. Во время сражения в Арденнах возникла опасность захвата немцами столицы провинции – Страсбурга, и Эйзенхауэр рассматривал возможность его оставить. Но де Голль настаивал на том, чтобы защищать город до конца. «С точки зрения стратегии к этому факту можно отнестись лишь как к тактическому маневру, но для Франции это означало бы национальную катастрофу. Ибо для французов Эльзас – святая земля. С другой стороны, поскольку немцы считают эту провинцию своей территорией, они в случае ее захвата жестоко отомстят населению за героически проявленный патриотизм… Я отдал 1-й французской армии приказ защищать город». Страсбург устоял.
Весной 1945 года, подтверждал Эйзенхауэр, «французская армия храбро наступала и успешно заняла большие районы Южной Германии. Одновременно с этим они вели наземные и воздушные боевые действия против немцев в районе Бискайского залива, в результате чего освободили Бордо и остров Олерон».
Де Голль же в те месяцы следующим образом представлял свою главную задачу: «Сделать так, чтобы доля, внесенная французской армией в победу, относительный вес ее успехов, размеры завоеванной ею территории были как можно более значительными. Это даст Франции право полновесного участия в дискуссиях и решениях, которые последуют за прекращением военных действий. Чтобы это было ясно всем, я публично объявил о своих намерениях 2 апреля в Париже на площади Согласия во время церемонии вручения знамен и штандартов командирам новых или возрожденных полков».
И генерал не был бы самим собой, если бы был доволен ролью, которая отводилась союзным командованием французской армии: «Что касается французов, то сначала, как помнится, их хотели оставить на левом берегу Рейна, но, поскольку они все-таки перебрались через него, им было рекомендовано далеко от него не удаляться… В данном случае военные операции имели непосредственное отношение к политике. Именно поэтому, еще до нашего перехода через Рейн, я указывал Делаттру на то значение, какое будут иметь действия его армии для национальных интересов Франции. Мы договорились с ним, что при любых обстоятельствах 1-я армия должна овладеть Штутгартом. Столица Вюртемберга действительно могла бы открыть нам путь к Дунаю, в Баварию и Австрию. Овладев ею, мы получили бы очень сильный козырь для реализации наших намерений относительно французской оккупационной зоны».
Но прежде чем двинуться к Дунаю, де Тассиньи решил сконцентрировать силы армии в горном массиве Шварцвальд, чтобы очистить эту естественную крепость от немцев. В результате этой операции были взяты Раштатт, Баден-Баден, Кель, Фройденштадт. «XIX немецкая армия была загнана на лесистые вершины Шварцвальда. Но главный город провинции Вюртемберг по-прежнему оставался у противника, и союзникам до него было рукой подать. Нам требовалось овладеть им немедленно и раньше союзников. Не вмешиваясь в оперативные планы командующего 1-й армией, я вновь напомнил ему 15 апреля, что правительство ждет от него взятия Штутгарта», – переживал де Голль.
19 апреля штурм Штутгарта вступил в решающую стадию. На следующий день французские танки вошли в столицу Вюртемберга. Его жители встретили французские войска, молча наблюдая за ними из-за развалин домов.
Молотов летел из Москвы в Америку. Это была целая правительственная эскадрилья под командой генерала Грачева. Летели только в светлое время суток с посадками в Омске, Якутске, Уэлене. Погода была неважной, сильно болтало.
Пересекли Берингов пролив и попали во вчерашний день, что крайне озаботило бухгалтера делегации, которому пришлось вновь выплачивать незапланированные суточные. Утешили тем, что сэкономит на обратном пути. Далее путь лежал через Аляску – с ночевкой в Анкоридже – и Канаду.
Вслед Молотову одна за другой летели телеграммы за подписью «Дружков» – так теперь шифровался Генсек. Сталин постоянно держал Молотова в курсе новостей. Рассказал о ранее полученной телеграмме от Трумэна и Черчилля: «Объединенное послание Президента и Черчилля по тону мягко, но по содержанию – никакого прогресса. Если попытаются решить с тобой польский вопрос в Америке, можешь ответить, что хотя Московская комиссия находится в Америке в почти полном составе, однако отсутствие представителей Временного Польского правительства лишает тебя возможности принять решение… Хорошо было бы сказать им, что отклонение со стороны Трумэна и Черчилля югославского примера делает согласованное решение проблемы невозможным… Они подсовывают нам Станчика. Это новая фигура, которая не может вызвать у нас сочувствия». Молотов понял, что впереди его опять ждет набивший оскомину польский вопрос, а позиция Сталина железобетонна и не оставляет ему никакого пространства для маневра.
Вести с фронтов, которыми делился «Дружков», вселяли больший оптимизм. «Дела под Берлином идут неплохо. Мы находимся в 35 км от Берлина. Жуков двигается помаленьку вперед, по 4–5 км в день; Конев идет быстрее, по 10–12 км в день. Скоро включится в дело Рокоссовский. Думаю, что через дней 5–6 мы должны быть в предместьях Берлина. Что касается союзников, они, как видно, застряли пока что на Эльбе».
В тот же день Черчилль описывал те же события находившемуся в Вашингтоне Идену с прямо противоположными эмоциями: «Только для Ваших глаз. Западные союзники, по-видимому, в данный момент не в состоянии прорваться в Берлин. У русских сосредоточено на участке фронта перед этим городом два с половиной миллиона солдат. У американцев есть только авангардные войска, скажем, двадцать пять дивизий, которые растянуты на огромном фронте и во многих пунктах ведут бои с немцами.
Скорейший захват войсками Монтгомери Любека считается чрезвычайно важным… Наш приход в Любек раньше наших русских друзей из Штеттина поможет избежать многих споров впоследствии. Нет никаких оснований для того, чтобы русские оккупировали Данию, которую надлежит освободить и суверенитет которой должен быть восстановлен…
После этого или частично одновременно с этим считается целесообразным начать продвижение к Линцу, чтобы там встретиться с русскими, а также чтобы американские войска захватили при помощи обходного маневра район к югу от Штутгарта.
В этом районе находятся главные немецкие сооружения, связанные с их научно-исследовательской работой в области атомной энергии, и ввиду особой секретности, окружающей этот вопрос, нам было бы лучше их захватить».
Мгновение 9
20 апреля. Пятница
Последний день рождения
День 20 апреля все предшествовавшие 12 лет отмечался в Германии чуть ли не как главный национальный праздник.
День рождения фюрера. Какие были многочасовые военные парады, массовые шествия. Взрывы народной радости и любви к нему – Адольфу Гитлеру.
Он вспомнил все это, когда проснулся в бункере 20 апреля 1945 года. Ему исполнилось 56 лет. Последний день рождения Гитлера.
Сам именинник выглядел далеко не лучшим образом. Ганс Раттенхубер, начальник его личной охраны, расскажет, что тот «представлял собой в буквальном смысле развалину. На лице застывшая маска страха и растерянности. Блуждающие глаза маньяка. Еле слышный голос, трясущаяся голова, заплетающаяся походка и дрожащие руки… Гитлеру до последнего дня ежедневно делались впрыскивания для поддержания энергии, а также для предотвращения внезапного удара. Впрыскивания производились так часто, что профессор Морелль вообще не отходил от него.
Если после покушения у него дрожала правая рука, то вскоре это перенеслось также и на левую руку, а в последние месяцы он уже заметно волочил левую ногу. Тогда он совсем перестал выходить на воздух. Все это привело к тому, что он сильно опух. Поседел, а в последние дни ставки он все больше дрожал и при каждом взрыве снарядов, выскакивая из комнаты, спрашивал:
– Что случилось?»
В бункере все были уверены, что 20 апреля Гитлер покинет Берлин. Он и сам об этом говорил. Фюрер планировал направиться в Берхтесгаден, чтобы оттуда, из легендарной горной твердыни Фридриха Барбароссы, руководить решающей битвой Третьего рейха. Большинство министерств уже переехало на юг, переправив туда в доверху набитых грузовиках и вагонах документы и государственных служащих, обрадованных тем, что им удалось вырваться из осажденного Берлина. Еще за десять дней до этого Гитлер отправил в Берхтесгаден большую часть домашней прислуги, чтобы та подготовила к его приезду расположенную в горах виллу Бергхоф.
Генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель был приглашен на совещание в бункер Гитлера. Свои воспоминания о тех днях он напишет в камере смертников в Нюрнберге: «Берлин и восточные кварталы города уже находились под одиночным огнем русских дальнобойных орудий. Над восточной окраиной кружили отдельные вражеские бомбардировщики и разведчики, и число их с наступлением темноты в ночное время увеличивалось… В окраинных городских районах Восточного Берлина уже начались бои, после того как позиции 9-й армии под командованием генерала Буссе были прорваны у Франкфурта-на-Одере и Кюстрина, а оборона по Одеру пала… около полудня был свершен последний массированный налет английской и американской авиации на центр Берлина… Некоторые эскадрильи истребителей, предназначенные для отражения налета, в бой над Берлином не вступили, зенитные орудия ввиду большой высоты полета бомбардировщиков оказались неэффективными».
К четырем часам дня Кейтель добрался до Рейхсканцелярии. «Когда мы с Йодлем вошли, то увидели, что фюрер в сопровождении Геббельса и Гиммлера направляется наверх, в рабочие помещения Имперской канцелярии… Мне сказали, что там выстроили для награждения членов “Гитлерюгенд”, отличившихся в несении службы ПВО при авиационных налетах, и фюрер сейчас вручит им награды за храбрость, в том числе несколько Железных крестов… Фюрер поздоровался за руку при входе в предназначенное для оперативных совещаний помещение; при этом о его дне рождения никто не заговаривал.
Стоя один перед фюрером, я почувствовал, что не в состоянии произнести ни слова». И все-таки произнес: