Дух времени требовал жестких и левых решений. Ферро пишет: «“Засучим рукава”, – заявляет социалист Рамадье. “Выиграем третью битву за Францию”, – добавляют коммунисты. Вслед за Национальным советом Сопротивления де Голль напоминает, что крупных промышленников “не было в Лондоне”; остальные добавляют, что Франция будет окончательно освобождена только тогда, когда тресты будут лишены имущества. Де Голль был согласен с социалистами и коммунистами в том, что “главные источники национального богатства должны вновь стать коллективной собственностью”».
Де Голль подписал закон о национализации. В государственную собственность перешли угледобывающая и газовая промышленность, электроэнергетика, морское судоходство, воздушный транспорт, авиапромышленность, автомобильные заводы «Рено», Французский банк, сберегательные кассы, страховые компании. Владельцам государство выплатило компенсации – за исключением Луи Рено, который активно сотрудничал с оккупантами. Была учреждена единая государственная система социального страхования.
Но основные свои усилия де Голль обращал на то, чтобы восстановить величие Франции, вернуть ей полноценное место в тесном клубе великих держав. Конечно, страна не отвечала тогда минимальным критериям такого членства – ни по размеру армии, ни по вкладу в войну с нацизмом. Страна чувствовала унизительную зависимость от англо-американцев – во всем. Однако у главы французского правительства были и козыри. Его «Свободная Франция» формально была участницей антигитлеровской коалиции, воевала во многих кампаниях и победила в своей гражданской войне сторонников режима Виши в Западной Африке, Леванте и Алжире. И, конечно, были возможности использовать заинтересованность стран Большой тройки в том, чтобы иметь Францию на своей стороне.
Вашингтон, Лондон и Москва 23 октября 1944 года официально признали Временное правительство Французской Республики. В Париже открылись двери посольств, закрытые во время оккупации. Но список претензий де Голля к союзникам был бесконечным: «Нам нужно было подняться до их высот, а мы начали с самого низа. На совещание в Думбартон-Оксе в сентябре – октябре 1944-го, посвященное подготовке к созданию Организации Объединенных Наций, куда собрались представители США, Великобритании, России и Китая, Франция не была приглашена… В Лондоне больше года вела работу Европейская комиссия, в которой представители британского, американского и советского правительств, не приглашая нас, занимались вопросами Европы и, в частности, Германии. В сентябре президент и премьер-министр встретились в Квебеке для выработки своей позиции, о чем нас никто не информировал. В октябре Черчилль и Иден посетили Москву для достижения договоренности со Сталиным и Молотовым, и о результатах встречи нам также не было сообщено. Все происходило так, как если бы союзники старались держать Францию в неведении относительно своих действий».
Де Голль по-прежнему был недоволен англо-американским пренебрежением к делу сохранения Французской империи. Теперь – в связи с недостаточными усилиями по избавлению Французского Индокитая от японцев и по поддержке остававшихся там французских войск – порядка 50 тысяч человек, из которых 12 тысяч были выходцами из Европы. «В ходе этих операций отчетливо проявилось предвзятое отношение американцев к французскому участию в боевых действиях. Несмотря на неоднократные обращения правительства Франции к Вашингтону, США постоянно под разными предлогами отказывали в переброске в Юго-Восточную Азию войск, которые мы держали наготове в Африке и на Мадагаскаре… Это лишь укрепляло мою решимость вернуть Франции Индокитай, когда после великой победы над общим врагом наши руки по отношению к союзникам окажутся развязанными».
Черчилль по-прежнему без восторга относился к де Голлю, но уже не мог не замечать его сильно возросшего политического веса. «Я знал, что он не был другом Англии, но я всегда признавал в нем дух и идею, которые навсегда утвердят слово “Франция” на страницах истории», – признавал британский премьер.
Черчилль и Иден прибыли в Париж 10 ноября 1944 года. Черчилль 16 ноября информировал Сталина: «Мне был оказан действительно замечательный прием со стороны приблизительно полумиллиона французов на Елисейских Полях, а также в штабе движения Сопротивления в Отель де Вилль. Я также возобновил дружественные личные отношения с де Голлем… Они весьма сильно настаивают на своем участии в оккупации Германии не просто в качестве участника, подчиненного британскому или союзному командованию, а в качестве оккупирующей силы, подчиненной французскому командованию».
Но сообщение Черчилля мало говорило о реальном содержании переговоров, которые описал де Голль: «В том, что касалось вооружения французской армии, они не согласились оказать нам сколько-нибудь значительную помощь и не высказали стремления присоединиться к нам в обращении за поддержкой к США. По вопросу о Германии они признали, что у Франции должна быть своя оккупационная зона, но уклонились от уточнения, какая именно. Еще меньше они хотели детально рассматривать проблему будущего правления в германских государствах, в Руре, в Рейнской области, в Сааре и т. д. Всем нашим попыткам перейти к коренным вопросам по Леванту британские министры противопоставили уклончивую позицию. Они продемонстрировали то же нежелание детально обсуждать вопросы по Индокитаю и по Дальнему Востоку».
Зато Черчилль щедро поделился с французским коллегой своими взглядами на мир и его будущее:
– Я считаю, будьте в этом уверены, что Франция и Великобритания не должны разделяться. Вы сами свидетель тех усилий, которые я предпринимал в наиболее трудное время, чтобы не допустить этого. И сегодня также я предлагаю вам заключить с нами принципиальный союз. Но в политике, как и в стратегии, лучше всего убеждать сильнейших, чем идти против них. В этом я и пытаюсь преуспеть. У американцев есть огромные ресурсы, которые они не всегда используют по назначению. Я же стараюсь направить их на путь истинный, не забывая при этом, естественно, извлекать пользу для своей страны… Что же касается России, то это огромный зверь, давно уже жаждущий добычи. Сегодня невозможно помешать ему рвать ее, тем более что он попал в самую середину стада. Но нельзя дать ему захватить все. Я пытаюсь сдерживать Сталина, у которого, помимо большого аппетита, есть и здравый смысл. И более того, после трапезы наступает время переваривания пищи.
– Что до Франции, – продолжал Черчилль, – то благодаря вам, она возрождается. Не торопитесь! Двери уже приоткрываются. Позже они откроются широко. И мы увидим вас за столом административного Совета. Ничто не помешает нам тогда работать сообща. А до тех пор предоставьте действовать мне!
Визит англичан де Голля скорее разочаровал, он счел, что Черчилль упустил последний шанс извиниться перед ним за все свое прошлое поведение.
Тем не менее, как замечал Пол Кеннеди, «Великобритания была отнюдь не против восстановления Франции в качестве мощной военной державы в Европе для противодействия России, поэтому Франция получила немало выгод, положенных великой державе по статусу: оккупационную зону в Германии, постоянное членство в Совете Безопасности ООН и пр.».
Действительно, именно Англия добилась включения Франции в клуб великих держав, рассчитывая создать противовес влиянию СССР (а в перспективе и Германии) в Европе.
Вскоре после этого де Голль собрался в Москву с намерением «обменяться мнениями о будущем мирном урегулировании. Вероятно, это также даст возможность каким-то образом возобновить франко-российскую солидарность, которая зачастую недооценивалась и предавалась, тем не менее соответствовала естественному порядку вещей перед лицом как немецкой угрозы, так и попыток англосаксов установить свое господство».
Де Голль 27 ноября прилетел в Баку, оттуда – на поезде до Сталинграда и 2 декабря в полдень прибыл в Москву. Уже вечером с ним встречался Сталин. «Беседуя с ним на различные темы, я вынес впечатление, что передо мной необычайно хитрый и беспощадный руководитель страны, обескровленной страданием и тиранией, но в то же время человек, готовый на все ради интересов своей родины», – отмечал де Голль.
– Французы хорошо поняли, что единственным средством открыть себе путь в лучшее будущее является тесное сотрудничество с другими державами, – заметил де Голль.
– Что же мешает тому, чтобы Франция вновь стала великой державой? – поинтересовался Сталин.
– Прежде всего немцы, которых еще нужно победить, – считал де Голль. – Французы знают, что сделала для них Советская Россия. Именно Советская Россия сыграла главную роль в их освобождении. Однако это не означает, что французы не хотят рассчитывать на силы других, на силы своих друзей.
Кремль поддержал предоставление Франции места в Совете будущей международной организации безопасности и в Европейской консультативной комиссии. Но переговоры о заключении всеобъемлющего советско-французского договора, которые Молотов вел с главой французского МИДа Бидо, чуть было не зашли в тупик, когда Кремль начал настойчиво подталкивать французов к признанию польского Люблинского правительства. Де Голль даже был готов покинуть Москву без договора. Сталин сделал шаг назад, и в 4 часа утра, в день отъезда, в кабинете Молотова документ был подписан.
«Церемония подписания прошла с некоторой торжественностью, молча и без всяких просьб работали русские фотографы… Затем мы пожали друг другу руки.
– Это нужно отметить! – воскликнул маршал.
Мгновенно были накрыты столы, и начался ужин. Сталин показал прекрасную игру. Спокойным голосом он сделал мне комплимент:
– Вы хорошо держались. В добрый час! Я люблю иметь дело с человеком, который знает, чего хочет, даже если его взгляды не совпадают с моими.
Наш отъезд из Москвы состоялся в то же утро», – вспоминал де Голль.
В договоре стороны брали на себя обязательство продолжать войну до полной победы, не заключать сепаратный мир с Германией и впоследствии совместно разработать меры для предотвращения возникновения новой угрозы со стороны Германии, совместно участвовать в создании ООН. Реакция на договор во Франции была самой позитивной. «Общественность видела в этом знак нашего возвращения в ряды великих держав, – подтверждал де Голль. – Политические круги расценивали подписание договора как звено в цепи, связывающей Объединенные Нации. Некоторые мастера – или маньяки – политических махинаций нашептывали, что договор стоило бы подкрепить соглашением по поводу французской Коммунистической партии, относительно снижения ее активности в политической и общественной борьбе и ее участия в восстановлении страны. В целом по различным причинам мнение о договоре с Москвой было везде положительным».
Ялтинская конференция дала де Голлю очередной повод для недовольства: «То, что Францию не пригласили на это совещание, было мне, вне всякого сомнения, неприятно, но нисколько меня не удивило. Какие бы ни были наши успехи на пути, ведущем Францию к достойному ее положению на международной арене, я слишком хорошо знал, откуда нам пришлось начинать, чтобы считать, что мы уже достигли цели».
В отсутствии Франции за столом переговоров в Крыму де Голль винил в первую очередь президента США. «Я не сомневался, что недвусмысленный отказ сотрудничать с нами исходил от президента Рузвельта». Тот пригласил де Голля встретиться после Ялты. Но, поскольку местом встречи был определен американский корабль, стоявший в территориальных водах Алжира (то есть, по мнению де Голля, на территории Франции), да к тому же на этом корабле Рузвельт без его разрешения принимал королей и глав арабских стран и даже (о ужас!) президентов Сирийской и Ливанской республик, которые являлись подмандатными территориями Франции, де Голль с негодованием отклонил приглашение. «Я считал, что, каково бы ни было на данный момент соотношение сил, такое поведение переходило все границы. Суверенитет и достоинство любой великой нации должны быть незыблемы. Я нес ответственность за суверенитет и достоинство Франции».
В американской прессе инцидент был представлен как демонстративное оскорбление президента США. Рузвельт тоже не счел нужным скрывать своих чувств. В послание конгрессу с рассказом о результатах Ялтинской конференции он вставил слова о «примадонне, которая из-за своего каприза кинозвезды пренебрегла полезной встречей».
Нельзя было назвать беспроблемным и военное сотрудничество Франции с англосаксами. Эйзенхауэр писал: «Лично мне нравился генерал де Голль, поскольку я видел многие его прекрасные качества. Однако мы находили, что эти качества теряют свою ценность из-за крайне болезненной восприимчивости и экстраординарного упорства в вопросах, которые нам представлялись нелогичными. Мои личные контакты с ним во время войны никогда не порождали той теплоты, какая, казалось, часто возникала при его встречах со многими другими».