Оползень: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Еще в бытность Василия коридорным в Екатеринбурге приключилось с ним происшествие, жизнь его, можно сказать, совсем переменившее и прежнюю гордость переломавшее. Василий и сам не чаял, что такую важность оно составит для него и такие даст последствия. Печаль теперь навсегда скопилась в его глазах, оплывающих, как чернильные запятые.

Как раз в тот самый день, когда пришло известие, что в Петрограде царя скинули, вернее, в ту самую ночь, в «Руси» по такому случаю шла большая гульба.

Чернов, как солидный человек, никогда не ссорился с другими коридорными из-за времени дежурств. Он предпочитал работать днем, когда и услужения меньше, а ночью спать. Все же другие хотели непременно с вечера заступать, потому — выгоднее: чаевые больше и приплата за девок солидная, то есть чтоб девок в номера добывать. Но в ту ночь даже служащие гостиницы хотели праздновать. Очень им, видите, царь досадил! К тому ж и масленая была на дворе. Василий только успевал бегать в ресторанный буфет, не закрывавшийся до утра, таскать виноград в намокших плетенках, колоть и добавлять лед в ведерки под шампанское. Ночная обслуга в большой праздник очень серьезная. Ноги у Василия гудели и подламывались, и все труднее приходилось ему удерживать на лице приклеенную улыбку, как ввалилась и потребовала номер компания, упившаяся до безобразия, которая волокла с собой… совершенно бесчувственную Зоечку. Василий чуть не рухнул на ковер посреди номера, остро и внезапно вспомнив, как пахнет тоненький прямой пробор в ее темных волосах. А тут рот перекошенный, глаза закатились, сама вся распаханная, растерзанная. Схватить бы ее на руки, унести отсюда, оттереть нашатырем, лед на голову… Но ее тормошили со смехом, целовали в грудь, выпадающую через вырез платья; подвязки спустились, на юбке — грязь вперемежку со снегом, шубка разорвана.

Бросив этаж догуливать сам по себе, твердым шагом Василий проследовал через все коридоры, спустился в свою «крысиную нору», совершенно точно зная, что ему необходимо сделать.

Он аккуратно запер дверь, зажег паяльную лампу и сел на кровать. Ему предстояло исполнить мгновенно возникшее и бесповоротное решение выжечь себе этой лампой глаза. И потом, когда выжгет, он знал, что делать дальше: он сядет на углу и досидит нищим до конца дней, только слыша этот мир, но уже никогда не видя его, проклятый, и не жалея об этом. Василий, готовясь, поддернул манжеты сорочки. Подумал и снял сюртук. Сомнения быть не могло: все, что произошло с Зоечкой, произошло по его, отцовой, вине. Так пусть последнее, что он видит в этом мире, будет ее бедный, непотребный образ, чтоб сильнее паяльника жгло воспоминание о дочери неизбывное. Слушая тихое шипение лампы, Василий окостенел до утра.

Он вышел из «крысиной норы» глубоким стариком, держа в руке потухшую лампу, и постучался в номер, где оставил Зоечку. Он предстал пред ней в жилетке, с развившимися усами и волосами в диком беспорядке. Глядя на нее безумными глазами, он объявил ей, кто он есть. Зоечка сначала была очень сердита и никак не хотела разлепить глазки, потом выпила бокал шампанского, укусила яблочко, села в постели и громко, на всю гостиницу, зарыдала. Непрожеванное яблочко было видно у нее во рту, она была в таком состоянии, что, кто бы ни объявил ей о своем отцовстве, хоть свергнутый вчерась царь, она поверила бы и зарыдала.

Господин, спавший с ней, теперь, правда, уже одетый и застегнутый, был весьма сконфужен появлением «благородного отца». Видя, что нашедшие друг друга родственники несколько невменяемы, и боясь, как бы чувствительная сцена не получила какого-нибудь серьезного продолжения, возможно, что и с участием полиции, он ретировался, оставив Зоечке сумму, значительно превышающую цену полученного им ночью удовольствия.

Отец и дочь, наплакавшись, пошли в трактир, поели по-простому. Василий несколько раз порывался объяснять, что теперь он будет служить только ей, и оттого рад, что остался с глазами, а она уверяла, что совершенно его простила, как и мама Устя простила, и теперь они заживут совершенно по-новому. Только сейчас надо выпить последний раз и на радостях как следует.

…После этого Василий совсем смирился и даже вспомнить теперь не мог, что томило и гоняло его с места на место всю жизнь. Служить Зоечке обиженной, служить людям, слушаться всех, не прекословить никому ни в какой малости, — сделалось его всегдашним состоянием. Он бы удивился, если бы кто-то принялся убеждать его, что есть иное счастье, но противоречить не стал бы, нет. Настолько было очевидно открывшееся ему знание, что делиться им с другими было бы столь же странно, как делиться новостью, что все мы дышим воздухом.

Даже внешность Василия неузнаваемо изменилась. Рот его сделался бледен и необыкновенно широк от постоянной улыбки, заходившей даже как бы за уши. Масленые длинные волосы в сочетании с субтильной спиной придавали ему благообразие, особенно если посмотреть сзади. Бесшумная походка и изящные жесты белых бескостных рук завершали новый облик Василия.

— У вас какой-то скрипач, что ли, вместо швейцара стоит? — шутили посетители «Версаля».

Василий уговорил Зоечку, что им надо отбыть в другой город, где их никто-никто не знает, и они оба служили теперь во владивостокском «Версале» и были очень довольны. И ими тоже были довольны.

Самым большим успехом у публики пользовалась песенка про Капочку и папочку, которую солистка Чернова исполняла обычно перед самым закрытием.

Услышав, что оркестр уже сыграл с привычной разудалостью вступление и Зоечка чудом уцелевшим голосочком завела: «И просит Капочка: «Отдай мне деньги, папочка!» — Василий заторопился отчинять запоры, хотя места были уже все заполнены, ни одного столика (хоть и Советская теперь власть, а на дворе — Иван Креститель!). Но с этой компанией была предварительная договоренность, что они подъедут после полуночи специально послушать «Капочку» и заплатят за это отдельно Василию в качестве антрепренера певицы.

Компания оказалась небольшая, всего три человека, спешащие и застенчивые. Они даже не стали раздеваться, чтоб не причинять беспокойства, просились только послушать из гостиничного коридора. Василий запустил их туда через служебный ход.

«Хохочет Капочка: «Дурак ты, папочка!» — ха-ха-ха!» — доносилось из ресторанного зала.

— Да зачем вам понадобилось нелегальным-то помогать? Что за филантропия? — удивлялись англичане.

— А на почве антисемитизма ввязался.

Все засмеялись. Виктор Андреевич воодушевился, предвкушая свой шутливый рассказ и возможность повернуть разговор в область русской политической жизни, что он чрезвычайно, даже навязчиво любил теперь. Эта тема всегда волновала его, как игрока-неудачника терзает раскаяние, что сделан неверный, не с той карты ход.

— Как раз в это время в Петербурге было решено: всех евреев, привлеченных по политическим делам, независимо от степени виновности, упекать в административную ссылку в Якутию. Борцы с крамолой, похоже, считали, что единственные, пригодные к революционной практике люди, — евреи.

— О-о, деловой народ! — закивали англичане. — Но зачем им революция?

— Как то есть зачем? — удивился в свою очередь Виктор Андреевич. — Будто не понимаете? Да Россия уже просто не могла без этого! Революция стала необходимостью. Мы слишком отставали от Европы!.. Ну, не в этом сейчас интерес! Я не знаю, зачем им революция, особенно богатым, я только знал, что типографию Лаврову налаживал Гольденберг, рядом с идеалистом Чайковским орудовал финансист Натансон, рядом с именем Якова Стефановича — Лева Дейч, с Плехановым — Аксельрод. Ну, как турнуть их в Сибирь! Без них как без рук! Из одного национального самолюбия я не мог позволить русским политическим остаться без поддержки! Немало я богатеньких пошехонцев к робеспьерству оборотил, и то из одной лишь цели доказать, что своими силами обойдемся, не дадим пропасть свободолюбивым демократическим тенденциям.

Самоирония Виктора Андреевича была встречена хохотом, в котором был отчасти и злорадный по отношению к рассказчику оттенок. Он его очень замечал и, кажется, даже хотел его, будто он, как и собственная Виктора Андреевича насмешка над собой, доставляли ему некое сладострастие.

Но англичане не собирались осмеивать и сердить своего гостя. Не за тем собрались…

— Сюда прибыл крупный японский предприниматель Миото, — перевел разговор один из промышленников. — Шпион, конечно. Но предлагает свои капиталы в помощь новому молодому государству. Мы бы тоже готовы были пойти на такие шаги, если бы нас правильно поняли…

Холеные лица с благожелательно вопросительным выражением повернулись к Виктору Андреевичу. «Какие вы все одинаковые, господа! — определил он их в мыслях. — Ну, ровно китайцы!»

Он помолчал, играя незажженной сигарой, выдерживая паузу, пока уверенное английское благодушие не приблизилось к заискиванию. Он знал, чем вызвана эта перемена отношения к нему: смешанные кампании допускались охотнее, на чисто иностранные смотрели косо, путем всяческих проволочек не давали им обосноваться… Сейчас английский градус еще потеплеет, приблизится к сердечности. И в самом деле — широкие обаятельные улыбки, простодушно-доверительные интонации не заставили себя ждать.

— Нам известно, что наши американские коллеги не останутся безучастны к интересному начинанию. Оно может быть на любых условиях и в любом составе.

Виктор Андреевич тонко усмехнулся, раскуривая сигару:

— Перед войной американцы, которых я встречал в Европе, стоило только заговорить об открытии дела в России, делали печальное лицо: «Мы не знаем этой страны и… боимся». Каково? Не прошло и десяти лет — уже осмелели.