Оползень: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— А как же? Все у нас с ней давно общее. Иль еще про это дерьмо скрывать буду?

— Как дерьмо? — удивился Осколов.

— Дерьмо и есть. Чего ж еще? Когда мне через него уже никакого проку не будет. Чего мне приложится, когда мне уже ничего не надо? — Он выговорил последнее даже и со злобой. — Заревет, что ли, во мне?.. А я тебе загадку загану: что острей железа и горячей огня, знаешь?

— Ну, что?

— Слово!.. А что врачует без всякой боли?

— Женьшень.

— Опять оно, слово! Вот почему я кажное твое слово помню и в строку ставлю. Ты мне не посторонний. Я говорил: как брат, — так оно и есть. Потому все помню и всему счет веду. На посторонних-то наплевать. Мало, что ль, меня костерили?

Иван отвернулся, будто лишнее сказал и уже жалел об этом.

Хотелось сказать ему что-нибудь утешающее, прощения, что ли, попросить за шельму-то?.. Александр Николаевич уже собрался это сделать, но тут звероватого вида парни, насторожившие его на корме, сейчас опять появились поблизости. Один из них однообразно и бедно подбрякивал на гитаре, пристально глядя в глаза другому, поющему. Казалось, он глядит так пристально, чтобы не встретиться глазами с пассажирами, сразу же привлеченными бряком и приблатненной самодеятельной песенкой, где незамысловатый подвыв заменял отсутствие мелодии у песни и голоса у певца. Певец, довольный собой и стесняющийся, тоже глядел в глаза гитаристу, и никуда больше. Оба они, уставившиеся друг на друга, были очень забавны.

Вдруг, перебивая это выступление, заполняя весь пароход и все пространство реки до берегов, вырвались звонкие, чистые голоса детей: «Доброе утро! Доброе утро!» — тянули они высоко и энергично.

— Что это, Иван? — вздрогнул Александр Николаевич.

— Хор с нами едет пионерский. Экскурсия. Сейчас спевка будет, а допрежь они распеваются, горлышки прочищают. Это ведь не как у нас на зорянке: сели — и готово, заревели!

«Доброе утро, зеленые берега! Доброе утро, веселая река! Доброе утро, лю-уди!»

Дети прочищали голоса на все лады, вызывая улыбки на лицах пассажиров.

Александр Николаевич почувствовал, как возникает в нем теплая и давно неизведанная радость. Голоса как будто расплавляли застарелый в нем ком горя, беспокойства и неудовлетворенности. Он вспомнил Костю Промыслова и сына — два дорогих образа неразличимо сливались в одно и растворялись в свежести утра, речной воды и ветра. Он впервые не ощутил боли от этих воспоминаний. Они были одного возраста, эти мальчики, когда оборвались их жизни, они остановились где-то там, во времени, непостижимо неизменные, чтобы никогда он не мог забыть выражения их глаз, улыбок, интонаций. Юный идет, имея веру в сердце, и погибает…

На корму вышел руководитель хора, низкорослый толстый азербайджанец. Короткими коричневыми руками он как бы собрал взгляды детей в одно место, гипнотизируя хор пылающими сердитыми и добрыми глазами, напряженно подержал руки на весу и бросил их.

«В бой роковой мы вступили с врагами», — высоко разносили дисканты. Жарко завораживая, втягивая, не отпуская, вела всех старая «Варшавянка». Сами того не замечая, и хористы, и многие из пассажиров кивали в такт атакующей мелодии.

— Марш, марш впере-од! — слегка дребезжа, подпевал Тунгусов и притопывал ногой.

Строго слушали проводницы, свободные от вахты матросы и лейтенант с друзьями, и ревниво — парни с гитарой.

Азербайджанец был доволен. Он свел в один куст на лице усы и брови, что должно было означать улыбку. Важный труд исполнили дети и облегченно расслабились, завозились, зашумели, как птицы.

— А ущелье-то наше знаешь как теперь прозывается в народе? — вспомнил Тунгусов. — Золотое. Быль, мол, такая есть: один старатель намыл золота видимо-невидимо да и сошел с ума от радости. Греха, говорит, от него много. Возьми и спихни мешок-то с золотом туда. Это про меня выходит, что ль?

— Ну, дожили… Получается, мы с тобой — живая быль? Старики из легенды.

— Не говори, не бай! — Тунгусов прямо цвел. Жиденькие глазенки его сияли. — Ущелить — по-нашему утаить, скрыть воровски. Болтают, мол, овраг после этого сомкнулся, как золото в него попало, земля назад взяла свое добро. А кто говорит: в ручье вода стала золотистая. Только моешь-моешь там — ничего не намоешь. Наплетут, что было, что не было, а ты разбирайся, да? Вот как!

— Нашли то золото, — нехотя сообщил Александр Николаевич.

— Да ну!.. Эх!

Тунгусов был очень разочарован… Он долго рассматривал удильщиков, стоявших по берегу, палатки и машины, укрытые чехлами.

— Все удят! Чего удят? Будто век не жрамши! Пошел в магазин, купил консерву. Еще вкуснее. Думаю, делать нечего. Время ведут. Денег заработали и сидят, удят. А потом говорят: рыбы нет.

Иван поскрипел креслом. Что-то еще беспокоило его, кроме досады на удильщиков.

— Сколько я разов раскаивался: неверно я тогда поступил.

— Ты поступил верно, Иван. Что ты мог еще сделать? Или человека спасать, или золото. Ты выбрал человека, да еще такого, какого тогда вполне ненавидел.