— Тетя Ганна! Они еще наплачутся… Слышите? До смерти будут помнить. Пока жив буду, не прощу.
…Вырос на необъятной советской земле, искореженной войной, еще один могильный холм. И зазеленели на нем венки из еловых веток…
С трудом передвигая ноги, сгибаясь под тяжестью горя и неутоленной жажды мести, брел Юрко от могилы куда-то вдоль улицы. Шел, останавливался, что-то додумывая и переживая. Смотрел под ноги на черную землю, и все казалось черным. Задумавшись, машинально остановился на углу. Куда идти?
Его внимание привлекло что-то постороннее. Еще не осознал и поднял лицо вверх. Синий, живой и радостный блеск высокого неба ослепил его. Черные галки стаей кружились над черными ветвями развесистого береста. Громко каркали, что-то озабоченно носили в клювах. Свивали на дереве новые гнезда. А еще выше, над ними, в глубокой синеве, безразличное к человеческому горю, искристо и тепло смеялось солнце.
На улице гудели моторы, грохотали танки, звучали живые человеческие голоса. Перекликались, весело поблескивая глазами, и добродушно ругали весеннюю грязь усталые красноармейцы.
Звонкий смех неприятно ворвался в грустные мысли юноши. Ему даже обидно стало. На перекрестке девушки засыпали гравием глубокую яму посреди мостовой. Какой-то офицер, проезжая мимо, кинул веселое слово. Тоненькая белокурая девушка ответила на шутку и засмеялась. Юрко взглянул на нее. На ресницах у девушки дрожали еще не высохшие слезы, а серые глаза уже смеялись так искренне и непринужденно, что его обида растаяла так же незаметно, как и возникла.
Тут же, на улице, под той самой школьной стеной, где когда-то Юрко и Катя наклеивали плакат, Николай Иванович говорил что-то председателю колхоза. Его сердитый голос звучал бодро и весело. А на крыльце школы стояла окруженная толпой ребятишек Галина Петровна. Жмуря от солнца ласковые глаза, показывала рукой на крышу и что-то говорила. На крыше школы суетились около деда Юхтема двое мальчишек. Дед, разравнивая сорванную жесть, быстро, словно из пулемета, стучал молотком.
А где-то, уже за хатами, взволнованный и радостный голос:
— Мама! Мама-а! Да скорее идите, что это вы как неживая! От Ивана письмо пришло! Письмо-о!
Ни на минуту не останавливаясь, жизнь текла вперед взбаламученной весенней рекой. И ничто живое не могло выключиться из ее потока.
Юрко поправил автомат и пошел быстрее. Некогда останавливаться, отдыхать. Надо было собираться. Послезавтра — в военкомат. Призываться. Хотя какой уж там призыв! Юрко был призван уже давно. Теперь он будет продолжать поход. Поход на Берлин.
XXI
ЗА ОДЕРОМ
Маленький, словно игрушечный, детский башмачок из желтой кожи лежал у Юрка на ладони. Взволнованный юноша не мог унять мелкой дрожи в руках, она расходилась по всему телу. Все его существо вскипало ненавистью.
Целый день их самоходка месила разбитые немецкие дороги. Все устали и проголодались. К вечеру остановились в каком-то городе. Он не был разрушен, но казался вымершим. Во враждебной тишине слышалось только сердитое лопотание. На каждой крыше, на дверях, чуть ли не над каждым окном спугнутыми голубями хлопали на ветру белые флажки. А вверху, над крышами, в сером небе на самом деле пролетала стайка быстрых голубей. Юрко проводил их взглядом, даже попытался определить породу по тому, как они летят. Следил за ними, пока не скрылись из виду. И когда отвел глаза, стало грустно. Светлым и далеким воспоминанием всплыл в памяти кусочек детства: школа, своя голубятня, серебристый красавец султан в небесной синеве. Охватила тоска по чему-то неповторимому, навеки утраченному. Зло взяло при виде этих чужих, молчаливых, настороженных домов, гулкой пустоты замерших улиц.
На всей длинной и узкой, словно склеп, улице встретилось им только одно живое существо. Низенький толстый немец в пестром пальто быстро пробежал по тротуару, испуганно озираясь. Увидев красноармейцев, снял круглую шляпу с узенькими полями и низко поклонился, сверкнув желтой лысиной. Так, изгибаясь, кланялся с холодной, словно приклеенной, улыбкой. Отвешивал поклоны и пятился, пока не скрылся, провалившись в темную пасть ворот.
Остановились на небольшой площади. Посредине — обнесенный железной решеткой скверик. Несколько аккуратно подстриженных деревьев. А вокруг — каменные, почерневшие от времени стены домов.
Товарищи зашли в какой-то магазин, надеясь раздобыть что-нибудь съестное. Юрко задержался у машины, осматривая мотор, потом последовал за ними. Прошел мимо широкой витрины, толкнул дверь-вертушку. Товарищи стояли посреди магазина. На блестящей поверхности пола причудливо преломлялись отражения их фигур. Осматривались без любопытства, равнодушными глазами. Интересного, действительно, не было ничего. Попали в какой-то комиссионный магазин. Он выглядел так, словно хозяева вышли куда-то на минуту и сейчас вернутся. Вдоль стен поблескивали большие зеркала в резных рамах, жались друг к другу кресла, диваны, обитые кожей, бархатом и шелком. За прилавком на полках рядами стояли новые и поношенные башмаки, сапоги и валенки. Целый отдел с уймой пальто мужских и женских: летних, демисезонных, меховых и кожаных. Целая выставка картин, множество различных вещей тонкой работы. Все так и осталось выставленным для продажи.
Крошечный желтый башмачок стоял, забытый на стекле прилавка. Юрко машинально взял его в руку. Повертел от нечего делать. И как-то невольно заметил на белой, уже слегка потертой подкладке красное пятно. Присмотрелся. Красные стертые буквы — клеймо киевской обувной фабрики. Рука его задрожала. Показалось, что буквы написаны кровью. Эти башмачки уже носили чьи-то маленькие ножки. Там, дома. И все это богатство, навезенное сюда, тоже оттуда — украденное, награбленное. Желтый башмачок дрожал на ладони. Может, сорван он с ноги той девочки, которую видел в овраге в зимний день перед немецким рождеством. Синий свитерок, белокурые волосы, босые восковые ножки…
Горячая волна ненависти залила мозг, ослепила. Все тяжкие кровавые годы сказались сейчас. Что-то сильное и властное толкнуло руку к ремню. Он выхватил гранату, размахнулся, громко крикнул:
— Выйдите! Сейчас же все выйдите!
Товарищи посмотрели на Юрка удивленно. Скворцов даже улыбнулся, но тут же стал серьезным. Перекошенное от гнева лицо юноши побелело, глаза сверкали.
— Выйдите!
Голос его был таким решительным, что они подчинились и молча вышли.
Зайдя за спину Юрка, Скворцов успел перехватить его руку и ловко выхватить готовую вырваться и взорваться гранату.
Бледный от возбуждения и гнева, Юрко со сжатыми кулаками бросился на командира. Тот отскочил в сторону. Товарищи громко рассмеялись.
— Честное слово… Ты, брат, сумасшедший какой-то, — проговорил, улыбаясь, Скворцов, совсем как когда-то Степан Федорович.
Юрко остановился, тяжело переводя дыхание. Даже огляделся удивленно. Ему стало неловко, но это быстро прошло. А возбуждение улеглось не скоро. Хотя и нес он на немецкую землю гнев и ненависть, но шел сюда не жечь, не разрушать. И чувствовал себя здесь не только воином-мстителем, а и воином, несущим освобождение. Но в этом опустевшем немецком городе, в магазине, набитом награбленными вещами, ненависть плеснула через край, и юноша пришел в бешенство…
…Тогда, в марте, на фронт Юрко не попал. Военкомат направил его в один из тыловых городов в танковое училище. Изучал он там самоходные орудия. Учился и с тревожной радостью следил за каждым шагом Советской Армии. Волновался и едва сдерживал опасение: «Не успею!»
Через десять месяцев, как раз когда фронт подошел к Одеру, Юрко сдал экзамены и, попрощавшись с училищем, охваченный нетерпеливым, лихорадочным волнением, наконец сел в поезд. Ехал к месту формирования. Через неделю был назначен водителем самоходного орудия и получил настоящую боевую машину. Орудие поставили на платформу эшелона, а прислуга заняла теплушку.
Командир орудийного расчета, старший сержант Скворцов, сразу пришелся Юрку по душе. За то долгое время, что они ехали в этих тряских вагонах, Юрко успел узнать и полюбить его. Юноше нравилось в нем все: манера ходить, слегка выпятив грудь, упрямый взгляд, привычка говорить лаконично и ясно. Скворцов — сибиряк. Он вовсе не боялся холода и почти всегда носил короткий полушубок внакидку. И это тоже импонировало Юрку. Незаметно для себя стал подражать командиру. Пожалуй, даже усы завел бы такие, как у Скворцова, если б они у него росли.