— А они, часом, не вернутся? — спросил у Николая.
Вместо ответа тот резко повернулся в сторону холмов: там глухо ухнуло. Над их головами с шелестом и стоном пронесся снаряд и взорвался за селом.
— Наша бьет! — И лишь теперь ответил: — Не вернутся.
Грицько принес немецкую мину. Все столпились вокруг него. И Юрко первым заметил разведчика.
Младший лейтенант в коротком полушубке медленно выехал из-за поворота шоссе. Сидел на низенькой, забрызганной грязью гнедой лошаденке. Настороженно держа перед собой автомат, остановился под плетнем. Юрко заметил звездочку на шапке лейтенанта. Радостно, по-мальчишески взвизгнул и запрыгал, обдавая всех жидкой грязью. Потом, не обращая внимания на сердитые выкрики, сорвался с места и побежал, разбрызгивая лужи.
Позднее младший лейтенант рассказывал, что, увидев вооруженное страшилище в немецкой шинели, с дикими воплями бежавшее на него, — хотел выстрелить. И лишь как-то случайно, неизвестно почему, не сделал этого.
А Юрко, ничего не подозревая, мчался, не помня себя от радости. Ведь это был первый красноармеец, первый советский воин, которого он увидел за эти годы.
Николай рукавом стер с лица грязь, брызнувшую из-под сапог Юрка, выругался и, вдруг поняв, в чем дело, побежал вслед за ним.
Офицер растерянно улыбался. Его окружили, со всех сторон протягивали к нему руки, сняли с лошади. Каждый старался обнять и поцеловать его. Юрко кричал что-то радостно-восторженное, а что — и сам не понимал. Все суетились, говорили наперебой. И все смеялись. Над ними с ревом пролетали тяжелые снаряды, но никто не замечал этого.
На серой глади реки весело заиграл первый розовый луч утреннего солнца…
XX
НА БЕРЛИН!
Советские войска вернулись в село в мартовское половодье. И сами, словно весеннее половодье, безудержной радостью залили землю, грозной силой забурлили по всем дорогам.
Уже пятый день, не стихая, гудят на улицах моторы, текут людские потоки. Стремительной волной движется на запад грозная, могучая армия. И там, где она прошла, из руин выходят люди, расправляют плечи, радостно загораются их глаза. Быстро восстанавливают дома, наводят мосты через реки, ремонтируют дороги. Прежде пустынные, улицы клокочут толпой, звенят веселыми голосами, смехом.
Пятый день, забывая о еде и сне, налаживает жизнь села Дмитро. Он и в сельсовете, в райисполкоме, и в колхозе. А Николай Иванович — секретарь райкома — носится по району на двуколке. Вдвоем организуют все, что надо, помогают Советской Армии. Руководят восстановлением дорог, мостов, мобилизуют транспорт, находят строительные материалы. Собирают и приводят в порядок уцелевший колхозный инвентарь, берут на учет зерно, скот. Предстоит весенний сев на освобожденной земле.
Необозримы ее просторы. Она лежит, оттаявшая и черная. А небо над ней нежно-синее, прозрачное, радостное. И радостно струится расплавленное золото солнца. Оно будит, согревает жаждущую землю, зовет к жизни. И на лицах людей траурная печаль и радость. Слезы и возбужденный, счастливый смех. Тесно переплелись в вихре волнующих чувств боль утраты и ликование.
…На сельской площади черная глубокая яма — братская могила. Вдоль ее краев выстроились в последнем, смертном параде двадцать белых сосновых гробов. Под наглухо забитыми крышками — изуродованные до неузнаваемости тела погибших в последние дни в камерах полиции. Двенадцать истерзанных пулями трупов нашли на третий день после того, как сбежали жандармы. Нашли в наспех засыпанной гитлеровцами яме над рекой. Других откопали из-под развалин взорванного дома. Были это подпольщики-партизаны, жители села и военнопленные, родом из разных — далеких и близких — городов и сел Союза. Все они — и рабочий из Куйбышева, и грузин с Кавказа, и белорус из Полесья — отдали свою жизнь за общее дело. Их положат в братскую могилу в украинском селе Калиновка.
Со всего села собрались на площадь люди, чтобы проводить павших товарищей в последний путь. Над толпой, тесно сплоченной огромным горем, стоит сдержанный суровый гул голосов. Скорбно склонены обнаженные головы. Лишь надрывный женский крик жгучей болью раздирает торжественную тишину.
А мимо площади, по ухабистой дороге, увязая в грязи, движутся тяжелые орудия, ревут машины, глухо гудит земля под тяжестью танков. Вдоль дороги по тропкам, по прошлогоднему высохшему спорышу длинными цепочками и группами идут и идут красноармейцы. Они уже знают, они уже видели не одни похороны на своем долгом, многотрудном солдатском пути. Одни проходят мимо, по-военному четко отдавая честь. Другие снимают фуражки. Медленно и торжественно, по-крестьянски. Некоторые задерживаются, теряются в толпе, внимательно прислушиваются к разговорам. Кто-то из них уже рассказывает взволнованным голосом, скольких близких не застал в живых, освободив Ростов, Луганск. И вспоминает, как отомстил фашистам. Рассказывает, сколько гитлеровцев лежит на дороге за селом и сколько километров усеяно немецкими машинами возле Звенигородки, сколько фашистов уложили под Корсунем…
Полощутся на ветру алые знамена с черными ленточками крепа.
Юрко в немецком френче, с автоматом через плечо стоит правофланговым в шеренге вооруженных партизан. Крепко зажал в руке ушанку с красной нашивкой. Склонил обнаженную голову. Ветер шевелит прядь белокурых, давно не стриженных волос. Потрескавшиеся губы крепко сжаты. Лицо худое, заострилось. И глаза кажутся очень большими. Неподвижным, застывшим взглядом смотрит в одну точку.
Над толпой вырастает невысокая крепкая фигура Николая Ивановича. Порывисто снимает смушковую шапку, обнажает бритую круглую голову. Минуту стоит неподвижно в тяжелом раздумье, и вдруг энергично встряхивает головой.
— Дорогие друзья! Товарищи по оружию, братья и сестры! Осуществилось то, за что вы отдали самое дорогое, — свою жизнь! И след фашистов простыл на этой земле, где вы боролись и погибли. У вашей могилы мы — ваши друзья и товарищи. Родная земля примет вас…
Тяжело падают слова в суровую, настороженную тишину.
Юрко слышит, понимает лишь начало того, о чем говорит Николай Иванович. Потом доносятся до него только отдельные слова, звуки. Сосредоточившись, он про себя повторяет первые слова, будто стараясь осознать их как-то глубже, по-своему. Не только умом, но и сердцем. И взгляд его — тяжелый и немигающий — так и остается неподвижным, направленным в одну точку. Там, над одним из белых гробов, рыдает тетя Ганна, плачет его мать, и какие-то женщины успокаивают их. В гробу — останки его Кати. Юрко ездил в лес, нашел ее могилу и вместе с товарищами перевез прах девушки в родное село. Но ни тогда, когда ездил, ни теперь не может поверить и согласиться, что там действительно лежит Катя. Умом он сознает это, но не воспринимает, не верит давно окаменевшее сердце. Будто все это не настоящее, будто сон, который с минуты на минуту развеется. И Юрко, забываясь, ждет этой минуты. Стоит лишь проснуться — и все исчезнет. И откуда-то подойдет живая Катя и весело скажет: «А чего это ты нос повесил?»
Причудливые мечты, странные мысли снуют в голове и уносят его куда-то далеко. Старается перебороть их, убедить себя, что чуда не будет, но не может. Кажется юноше: кто-то просто выдумал, что Катя в гробу, а на самом деле она ходит где-то здесь и сейчас приблизится.
Юрко видит опечаленные лица, белые гробы. Все действительно так, все настоящее и по-настоящему страшное. И острая боль в груди. Он думает о тех, кого хоронят. Что вынесли они в последние минуты? Какие муки? И еще думает о Степане Федоровиче. Особенно тяжело становится Юрку, когда вспоминает о нем. Кажется, если бы лежал он тут, рядом с товарищами, было бы легче Степану Федоровичу. И Юрку легче было бы. Можно было бы приходить на его могилу, без слов рассказывать обо всем, советоваться. И следа от него не осталось, даже пылинки с сапог… Жил-был когда-то веселый родной человек. Казалось, навсегда останется рядом с тобой. И вот нет его… Живет только светлое воспоминание и неизбывная тоска. И не напишешь родным, где лежат его останки, не найдешь могилы. Только всегда вспоминать будешь о нем, потому что иначе не сможешь. Вечно будет он жить: и в воспоминаниях о той страшной ночи, и в веселом гуле новостроек, и в шуме каждого нового трактора…
А Катя жива, и непонятно, почему говорит теперь о ней Дмитро. И не надо так плакать женщинам, потому что не может, слышите, ведь не может быть, чтобы там, в гробу, была Катя!..
После Дмитра говорит какой-то военный. И уже не вздыхают, не всхлипывают, а громко и горестно рыдают люди на площади.
Тихо поднимается над землей первый гроб и затем опускается на дно могилы. Горячим клекотом, не заглушая рыдания людей, захлебываются автоматы. Тут, рядом с Юрком, и там, на улице, в рядах красноармейцев.
Плывет над морем обнаженных голов, на секунду задерживается, затем медленно опускается Катин гроб. Что-то оборвалось внутри. И сразу резануло страшным, безумным воплем тети Ганны. Задрожал всем телом. Перед его расширенными глазами рядом с потерявшей сознание женщиной выплыло суровое лицо брата. Глаз не видно отсюда. Только из-под насупленных бровей брызнули крупные слезы и быстро, жгучими ручьями катятся по перекошенному от боли лицу. Такими страшными показались эти крупные беззвучные слезы на мужественном лице, что у Юрка мурашки по телу пробежали. В один миг ясно ощутил и понял, что это — все. Что это действительно ее, Катю, поглотила, скрыла от него навеки черная земля. Все его существо восстало против этого. Содрогнулся, взвился от боли, рванулся вперед. И, ухватив холодную руку Катиной матери своей горячей, ощутил, как жжет в груди. Захотелось кричать, плакать. Но плакать не мог. Глаза были сухи. Они полыхали огнем. А вместо крика — лишь сдавленный шепот: