А партизанское соединение за линией фронта уничтожало вражеские гарнизоны, громило фашистские обозы, разрушало дороги и мосты.
За короткое время Юрко стал закаленным и смелым партизаном. Его любили в отряде, уважали за решительность, выносливость и находчивость, считали равноправным боевым товарищем. Не было ни одной разведки, особенно подрывной операции, в которой бы он не участвовал.
А когда выдавалось свободное время, все равно не сидел сложа руки. Мог подковать коня, подбить сапоги, залатать одежду и даже обед приготовить. Всегда охотно читал товарищам газеты и книги…
Старые, опытные разведчики, отправляясь с ним на операции, шутя говорили:
— С Юрком пойдешь — обязательно повезет!
На людях Юрко всегда был весел, но к веселости этой примешивалась колючесть. В бою он часто лез на рожон там, где это вовсе не нужно было, и брат иногда даже отчитывал его.
За зиму парень похудел и еще больше возмужал. Щеки его потемнели от мороза и ветра, губы потрескались. Опухшие посиневшие руки, казалось, уже не ощущали холода. Часами мог лежать на снегу, спать зимой под открытым небом.
Без дела всегда томился. О смерти и опасности не думал. Сам напрашивался на трудные и сложные операции, движимый не юношеским стремлением к романтике, а жаждой мести. Не мечтательную грусть порождало в нем воспоминание о затерянной в лесу Катиной могиле, даже не тоску, а лишь боль, которая взывала к мести. Потрясенный этой трагической гибелью, он думал, что уж никогда не придет к нему счастье любви. То, прежнее, неповторимо. Летний луг, усеянный белой ромашкой, никогда уже не зацветет в его жизни. Отныне нет для него солнечных дней, лишь мороз и вьюга. И жить он будет уже не для себя, а только для других. И бороться во имя тех, кто пал в бою, и тех, у кого жизнь еще впереди…
Сильнее всего на свете хотел он наступить на горло фашистским убийцам, прийти в их Германию, в их Берлин.
Теперь даже о смерти говорил с холодным безразличием:
— Мне лишь бы до тех дней дожить! Прийти в Берлин, увидеть Гитлера на виселице, а там пусть смерть. Лишь бы победить, а жизни мне не жаль.
Юрко не рисовался. Так в то время думал и чувствовал…
…В феврале, излечившись в Москве, вернулся в свое соединение Николай Иванович.
Партизаны с боями продвигались на юго-запад, в глубь оккупированной врагом территории, по дороге разрушая фашистские коммуникации, взрывая мосты и склады.
А советские войска, окружив в районе Корсунь-Шевченковского вражеские части, добивали их.
Каждый новый день приближал Юрка к родным местам, к родному селу…
XIX
НАША БЬЕТ!
Спрыгнув с дерева, Юрко лег на живот и пополз. Сперва вдоль огорода, затем прямо по лужам, задевая сухую желтую осоку. Остановился и залег под кустом вербы. Красноватые, налитые весенними соками, ветви горьковато пахли. Осторожно раздвинул руками стебли камыша и посмотрел вперед. В двух шагах тускло поблескивала свинцовая вода. Синели прибитые к берегу обломки льдин.
Вставал мутный мартовский рассвет. За серой речной гладью темнели кусты верб, тянулись черные полосы огородов. Хаты выступали из серой мглы неясными темными пятнами. Из-за холма в безоблачное темно-фиолетовое небо вздымались клубы черного дыма. Время от времени прорывались сквозь дым бледные языки пламени. Издалека долетало тихое потрескивание объятого огнем дерева. Еще дальше, за едва очерченной грядой крыш, беззвучно вспыхивали обесцвеченные рассветом гроздья зеленоватых ракетных огней. Угасали, оставляя в воздухе белые ленты дыма. Сухо хлопали редкие, будто игрушечные, выстрелы. А если хорошенько прислушаться, можно было уловить слабый гул встревоженной толпы. Юрко знал: гитлеровцы взорвали и подожгли все, что успели, и теперь панически бежали из села.
Слева на фоне реки четко вырисовывались темные контуры большого моста. На противоположном его конце суетилось трое немцев. По эту сторону, опираясь на перила, стоял один. Съежившись от утреннего холода, подняв воротник шинели, держал в руках автомат. Возле среднего быка покачивалась лодка. Метров за тридцать от Юрка двое в серых эсэсовских мундирах, балансируя на скользких камнях, старались приладить к степе быка взрывчатку.
На шорох позади Юрко не оглянулся. Лишь ощутил горячее дыхание на своей щеке и услышал шепот:
— Черкни этих, снизу. А я сниму вон того, с автоматом…
Знал, за ним ползет Николай Довгий. Он-то не промахнется. Юрко молча установил автомат и, прищурив глаз, прицелился. За треском своего автомата не уловил выстрела Николая. Лишь через секунду услышал, как что-то тяжело шлепнулось в воду.
Двое эсэсовцев резко обернулись на выстрелы. Один кинулся к лодке и, падая, перевернул ее. Погрузившись в воду и чернея днищем, лодка поплыла вниз по течению. Труп гитлеровца прибило к быку. Он тихо покачивался, ударяясь о камни. Второй покрутился на месте в одну сторону, в другую, оступился на камнях, упал. Потом поднялся, пытаясь скрыться за стенку быка. Но не успел: настигла пуля. Из-за камней торчали носки его кованых сапог.
Юрко оторвал пальцы от гашетки. Только теперь услышал, что вокруг строчили автоматы. Из-под моста на середину плеса выплыла легкая лодочка. Грузин Васо, пригнувшись, стрелял из винтовки. Чубатый Грицько — подрывник — греб вместо весла лопатой и выкрикивал что-то неразборчивое и радостное.
С той стороны моста, не отстреливаясь, удирали вверх по шоссе три гитлеровца. Один упал, свернулся клубком посреди дороги и больше не встал. Двое спрятались где-то за хатами.
Через минуту Юрко уже был на насыпи. Рядом с ним Николай свертывал цигарку. С берега, из камыша, скользя, бежали к ним ребята. По ту сторону Васо наклонился над убитым фашистом. Забрал автомат, пистолет, сумку с документами. Подрывник Грицько обеими руками поднял над головой что-то черное.
— Мина, — сказал Николай.
Это была первая операция подрывной группы отряда, в которой мост не взорвали, а спасли. И, пожалуй, впервые они чувствовали себя хозяевами, не таились и не думали об осторожности.
Юрко смотрел на реку, на притихшее село. Прислушивался.