— Совет, конечно, что надо, — иронически ответил Довгий. — Есть даже бутылка с горючей смесью. Ну, а кто ее бросит туда и как?
— Давайте, попробую подползти!
— Чтобы поджарился, как на вертеле, когда пуля в бутылку попадет? Запрещаю… Придется подождать, пока освободится у Дмитра миномет…
Так тянулось еще несколько минут. Полицаи, которым некуда было бежать, отчаянно сопротивлялись.
А Юрку ждать не хотелось. Не терпелось уже в первом бою чем-нибудь отличиться. И вспомнилась обыкновенная детская праща, с помощью которой еще школьником перебрасывал через реку тяжелые камни.
Вместе с Довгим они завернули бутылку в платок, обвязали ее несколько раз узеньким ремешком. Спрятавшись за выступ кирпичной стены — ограды бывшей церкви, — Юрко изо всех сил раскрутил пращу и, подавшись вперед, выпустил ремешок из руки. Бутылка шлепнулась о железный угол крыши и разбилась вдребезги. Клубок огня ослепительной вспышкой взметнулся вверх и тут же угас.
Юрко с досадой плюнул, выполз из-за стены и снова молча взялся за автомат. Ну, ясно, этого следовало ожидать. Не может в один миг загореться железная крыша…
— Молодец! — вдруг закричал рядом с ним Довгий. — Есть! Горит!..
Теперь Юрко увидел, что железная крыша в нескольких местах, где ее пробили пули, стала дымиться. Из-за дыма выбивались тоненькие язычки пламени.
…Когда рассвело, крыша прогорела и провалилась вместе с потолком. В синее небо густыми клубами тянулся черный дым. Из окон прямо под автоматные очереди прыгали ошалевшие немцы. Выскакивали, с дикими воплями катались по земле, бежали куда-то наобум и падали, прошитые своими и чужими пулями…
Пулеметы из бункеров все еще строчили не смолкая. Наконец, когда прогорел и пол, один затих. Партизаны выползли из-за угла и забросали амбразуру гранатами. Второй, яростно выплюнув длинную очередь, неожиданно смолк, словно захлебнувшись. И в ту же секунду из амбразуры высунулась палка с белой тряпкой на конце.
— Прекратить огонь! — приказал Довгий.
Воцарилась тишина. Только сухое дерево на пожарище, стреляя искрами, время от времени потрескивало. И где-то в овраге, отдаляясь, гремели редкие выстрелы и размеренно, ритмично грохали, взрываясь, мины.
Сперва из амбразуры вылез полицай. Постоял какую-то долю секунды на четвереньках и выпрямился — невысокий, коренастый, с растрепанным чубом и взъерошенными большими рыжими усами на побледневшей, измазанной сажей физиономии. Дико огляделся, поднял руки вверх. Жандарм в серо-голубой шинели, выползший вслед за ним, так и остался на четвереньках.
— Взять живьем! Связать и отвести в штаб! — приказал Довгий.
Но выполнить его распоряжение никто не успел.
— Он! — вдруг дико выкрикнул Юрко и, вихрем взлетев на холм, полоснул из автомата длинной очередью. Полицай, словно сломавшись пополам, упал на жандарма.
Николай Довгий с минуту смотрел на все это округлившимися от удивления глазами. Потом затопал ногами и бешено закричал:
— Сопляк! Кто тебе дал право нарушать приказ командира?!
Юрко молчал, низко опустив голову. Довгий выхватил пистолет:
— К чертовой матери! Таких фертиков недисциплинированных мне не надо!
Юрко молчал…
Удивленный этим, Довгий спросил:
— Да ты знаешь, что бывает за нарушение приказа командира в бою? — и помахал дулом пистолета перед самым носом Юрка.
Юрко молчал…
Довгий опустил руку и покачал головой:
— Благодари бога, что в первый раз… Если б это не новичок сделал…
Вдоль улицы от центра на резвом коне мчался к ним Горишный.
Бой затихал… Гончаровская операция закончилась полным разгромом эсэсовской части и штаба карательной группы. Генерал Герман, не желая попасть в плен, застрелился в помещении комендатуры.
Днем партизаны хоронили на сельской площади погибших в бою товарищей… Многие гончаровцы удивились, когда под гром прощального салюта вместе с героями в братскую могилу опустили тело старосты села Гончаровки…