– Эх, молодежь! – вздохнул прапор. – А что такое страна «А», знаешь?
– Англия?
– Сам ты англичанин! Когда мы в Афганистан вошли, говорить об этом было нельзя, и в письмах писать тоже. Вот так и маскировались…
– Так вы в Афганистане воевали?! Расскажете?
– Посмотрим! Идем, покажу, где жить будешь!
В жилой пристройке была отдельная комната с тремя кроватями для солдат, телевизором, шкафом, рядом – кухня и комната приёма пищи, дальше по коридору, в конце помещения – туалет и душевая комната. Едой из солдатской столовой здесь не питались, готовили сами, насколько хватало умения и фантазии. Продукты – картошка, капуста, лук, свекла, разнообразные крупы – всё это хранилось в кладовых, и запасы регулярно пополнялись. В мясе и молоке, само собой, нехватки тоже не было. Только хлеб сами не пекли. Ежедневно на дежурной машине им привозили объедки из столовой на корм свиньям, а заодно – свежий хлеб и сливочное масло для личного состава.
После службы в батальоне такие условия казались Сергею просто санаторием, так как он себе его представлял, хотя никогда и не был. С щуплым солдатиком по имени Сеня они не сошлись характерами: он был замкнут, всем недоволен и обозлен на весь мир, поэтому дружеские отношения не сложились – работали молча, и все. А с Сивым Гаврош подружился, и прапорщик рассказывал ему о боевых буднях в далекой горной стране. И рассказы эти сильно отличались от того, что писали в газетах и показывали по телевизору.
Вскоре вернулся из отпуска третий работник подсобного хозяйства – Пашка Харитонов. Он оказался добродушным работящим парнем, на полгода старше Сергея призывом. Судя по фотографиям в дембельском альбоме, который Пашка уже начал делать, можно было подумать, что он служил крутым спецназовцем. На них он красовался то с пулемётом, то с автоматом, то со снайперской винтовкой, то с каким-то специальным оружием для бесшумной стрельбы, названия которого Гаврин даже не знал.
– Ничего, будут и у тебя такие! – подмигнул Пашка, заметив, с каким интересом Сергей рассматривает фото.
– Да мне фотки не нужны, мне бы пострелять,
– Чудак-человек! Может, ты и дембельский альбом делать не будешь?
– Зачем он мне?!
– Как зачем? Невестам показывать и все такое. Зачем стрелять, если не фоткаться?
– Просто нравится…
– Так попроси Борисыча свозить тебя на стрельбище, тут недалеко. Он мужик нормальный – будешь хорошо работать, свозит. А его вся округа знает: он в авторитете, может хоть чёрта из-под земли достать, если надо. Ещё потом и обменяет чёрта на ангела!
Работа была привычной, и Гаврош занимался ей с удовольствием. К тому же он уговорил Сивого изменить рацион питания и стал по домашнему рецепту варить «свиную кашу», в результате привесы резко увеличились, появилось лишнее мясо, которое прапорщик через жителей соседней деревни успешно сбывал на местном рынке. Доход был приличным, часть он отдавал рядовому Гаврину: «На гражданке пригодится»!
Сивый и вправду оказался нормальным мужиком: справедливым и без лишней уставщины. Работой подчинённых он был доволен и, соответственно, делал им поблажки, немыслимые при службе в батальоне, а по праздникам даже угощал самогоном, который варил сторож дед Федот. Правда, только на ужин, перед сном, чтобы не попались. Но для Сергея главное было не это, а то, что Сивый исполнил его просьбу – свозил на расположенное неподалёку стрельбище, познакомил со своим коллегой прапорщиком Твериным, и Гаврош регулярно, чуть ли не каждую неделю, ходил туда напрямик, через лесок, вроде как на тренировку, приносил шмат мяса, или сала, или колбаски, а Тверин занимался с ним углубленной боевой подготовкой.
Гаврош стрелял и из пистолетов – Макарова, Стечкина, ТТ, и из карабина, и из бесшумного автомата «Вал», и из снайперки Драгунова. С разных дистанций, по неподвижным и движущимся мишеням. И с открытыми прицелами, и с оптическими, и с ночными. После стрельб оружие тщательно чистил и внимательно слушал Тверина, который побывал в командировке на Кавказе, получил пулевое ранение в ногу и ходил прихрамывая. Это уже были своего рода политзанятия.
– А человека трудно убить? – задал как-то Гаврош волнующий его вопрос. – Я забил почти двести свиней. А насчет человека не знаю…
– Любое живое существо есть сосуд жизни, – перебил прапорщик, сидя на патронном ящике и вытянув раненую ногу. – Разрушил оболочку – и жизнь вытекла. Нет принципиальной разницы, чья это жизнь. Хотя форма сосуда может, конечно, смущать с непривычки… Если он на четырех ногах – это одно, а если на двух – совсем другое. Я вот на кавказской войне с самого начала, почти год отвоевал. Во многих переделках бывал, повидал ужасов, многое передумал… Мы, конечно, не святые: захваченных боевиков, бывало, расстреливали, но без зверства! А они нашим ребятам глотки резали от уха до уха, головы отрезали! И еще снимали на память, как пленного казнят, а вокруг все смеются! А почему, как думаешь?
– Почему? – спросил Гаврош. Он слушал как завороженный, понимая, что это не простой трёп и неказистый на вид прапорщик Тверин заглянул туда, куда мало кто заглядывал, и видел то, что находится за пределами понимания обычного человека.
– Да потому, что у них принято баранов резать! Все мужики режут, а детишки с малолетства смотрят и привыкают! Наш командир говорил: поступок рождает привычку!
– Значит…
– Конечно! Кто привык четвероногих резать, тот и двуногого легче зарежет! Только мы этого не прощали… Если такое прощать, то и тебе голову отрежут! Каждого палача с этих пленок доставали и с ними так же обходились, как они с нашими ребятами…
– Тоже головы отрезали?!
Тверин сплюнул.
– О таких вещах вслух не говорят…
– А вы это делали?
– И вопросов таких не задают! Но я тебе несколько случаев расскажу, только без имен и фамилий. В этом деле главное…
Время пролетело быстро.