Этот крик напомнил Гаврошу верещание свиней, дерущихся за хлебную корку.
Дзюра подошёл вплотную, Гаврош даже почувствовал противный запах изо рта. «А от этого воняет, как от свиньи», – подумал он и невольно отвернул лицо в сторону.
– Ты чё кривишься?! – на повышенных тонах начал Дзюра. – Борзый, что ли? В глаза мне смотри!
Гаврош посмотрел в ничего не выражающие оловянные зенки.
– С тебя штраф за нарушение устава!
Про такие штрафы новобранец ничего не знал. Хотя чувствовал свою вину и не видел ничего странного в том, что сон на посту наказывается.
– А сколько? – спросил он.
– Давай сколько есть! И каждый месяц платить надо на общие нужды!
– Какие «общие нужды»?
– Какие, какие. Такие! Ремонт казармы, покупка лампочек, сахара, чая. Чего расспрашиваешь? Самый умный, что ли?
– Да у меня вообще нет денег…
Дзюра ударил его в живот.
– Это никого не интересует! Все платят, и ты будешь!
– Да где же я их возьму? – искренне не понимал Гаврош.
– Предкам позвони, пусть перевод сделают! И посылку пришлют – колбасу, сало, конфеты… Конфеты себе оставишь, остальное – нам!
Гаврош представил свой дом-развалюху, деревенскую нищету, больную спившуюся мать… Какие там деньги! В основном селяне расплачиваются натурпродуктами: мясом, салом, зерном, самогоном… А у них и сала-то уже нет. Может, теть Галя со своим муженьком хозяйство поднимут, хотя вряд ли… Да и когда это будет…
– Мне некого просить, – попытался объяснить он. – Понимаете, у меня мать болеет, отца убили, хозяйство захирело…
«Деды» переглянулись. Этот «дух» явно не въезжал в ситуацию: несет какую-то пургу, на жалость давит… А ведь они в своем праве требовать все, что хотят – они уже отволокли почти всю службу, теперь они хозяева положения, и командиры с ними заодно… И этот несчастный увалень – жалкая букашка против теневой, слаженной лучше, чем легальная, армейской машины, как муравей против бронетранспортера! Так что выбор у него небольшой: или выполнит все, что от него требуется, или… Мало ли что может случиться «или»! Может, сам в петлю залезет, может, придется внутренности отбить – и загнется в госпитале…
Виновных все равно искать не будут: командирам такие ЧП на себя вешать впадлу – отчитаются как за несчастный случай, или отпишут, что «не выдержал тягот воинской службы»! А те, что отправили молодого пацана на тот свет, будут по-прежнему ходить как ни в чем не бывало, ухмыляться, да еще гордиться тем, как укатали «духа», и пугать его примером других новобранцев! Так что этот Гаврин не первый и не последний. И хотя он здоровый как сарай, удары принимает словно комариные укусы, да и говорит спокойно, не боится, но деваться ему некуда!
Правда, в схеме доведения жертвы до петли иногда случаются очень неприятные сбои… Бывает, попадется «дух» с причекундахом, и вместо того, чтобы вешаться, возьмет автомат и положит своих обидчиков, да еще и тех, кто случайно попадет под раздачу… Но такое бывает крайне редко: на взвод покорно принявших смерть найдется один, который даст «оборотку». А может, и один на роту, или даже батальон! Во всяком случае, борзая троица за время своей службы с такими огорчительными примерами не сталкивалась.
– …сестра матери с мужем, может, хозяйство поднимут, пришлют посылку, тогда я поделюсь, не сомневайтесь, – бубнил рядовой Гаврин.
– Да мне плевать, где ты что возьмёшь! – заорал Дзюра так, что брызги слюны долетели до лица дневального, а в казарме кто-то зашевелился и скрипнула кровать. – Или делай, что говорят, или вешайся!
– Как «вешайся»? – оторопел Гаврин. Он же так подробно и доходчиво все объяснил, любой человек должен его понять. Но Дзюра не понимал. Почему?!
Он внимательно всматривался в лицо старослужащего, но видел перед собой лишь тупую свиную морду.
– Так и вешайся! – орал Дзюра. – Можем сами тебя повесить! Знаешь, сколько «духов» мы в петлю отправили?!
Кругом клубился и сгущался зыбкий туман. Родин и Кириллов, будто по условному сигналу, подошли вплотную, зажав Гаврина в плотное полукольцо. Родин поднял за ножку увесистую табуретку, Кириллов намотал на руку ремень, чтобы бить пряжкой. Они угрожающе сопели, обдавая его нечистым дыханием. У них вместо лиц тоже оказались свиные рыла.
Гаврош спокойно воспринимал, когда его заставляли делать грязную работу вместо боевой подготовки: в конце концов, он привык к грязной работе. Он не обижался на оскорбления и побои – оскорбления не затрагивали его глубоко спрятанных чувств, а удары не пробивали мышечный корсет, можно сказать, что он их не чувствовал. Но когда он, по-человечески, объяснил свои сложности, а «деды» не поняли, как будто он говорил на другом языке, – это выбило его из колеи привычного мироощущения. А загадка разрешилась просто: оказалось, что он объяснял свои трудности трем свиньям! Которые, на полном серьезе, грозят его повесить! А свиньям объяснять что-либо бесполезно, с ними нужно поступать иначе, как он и привык…
Сильная рука схватила за загривок Родина, вторая поймала в локтевой сгиб шею Кириллова.
– Трах! – звук от удара лбами был немногим тише, чем грохот упавшей табуретки. Потом мягко повалились на пол два обмякших тела. На ближайших кроватях поднимали головы разбуженные солдаты.
У Дзюры отвалилась челюсть, он попятился, но Гаврош прижал его к стене и уперся предплечьем в горло так, что тот захрипел.