Гавроша тоже грызла тоска. Через год после смерти отца в райцентре состоялся суд: на скамье подсудимых оказались Худой и Чага. Но судили их не за убийство – Худому дали шесть лет за причинение тяжких телесных повреждений, повлекших по неосторожности смерть потерпевшего, а Чаге – год условно за хулиганство. Никитос проходил свидетелем, причем свидетелем никудышним: он заявил, что ничего не видел и не помнит, так как был пьян. И все. Считалось, что правосудие восторжествовало, а виновные получили по заслугам, но все односельчане думали по-другому: убийцы откупились и остались безнаказанными.
И Гаврош так думал тоже. Правда, записи в черном блокноте давали ему надежду и согревали душу, тем более что страницы быстро заполнялись именами убитых свиней, и рано или поздно очередь должна была дойти до свиней двуногих… И пусть Худой чалится в зоне, а Никитос и Чага не появляются в районе, всё равно их черёд придёт! И этот говнюк дядя Вова тоже своё получит – пусть только пройдёт время и все забудется… Однако мать ничего этого не знала, по своему боролась с горем, и вскоре уже не было дня, чтобы она осталась трезвой…
Но Гаврош все-таки нашел средство от прилипчивых нахлебников: ловил по одному, избивал и обещал в следующий раз поломать ноги. Бил он сильно, причем независимо от пола воспитуемого, в результате даже пропитые мозги «гостей» смогли правильно взвесить притягательность халявной жратвы и риск потерять здоровье: последний явно перевешивал.
Но хотя Гаврош отвадил собутыльников, бросить самогон мать уже не могла и выпивала теперь в одиночестве. Обострились болезни: дрожали руки, подкашивались ноги, она падала и почти перестала выходить из дома. Гаврошу приходилось самому ухаживать за немногими оставшимися после трех лет такой жизни свиньями, делать всю остальную домашнюю работу. Иногда приходила Галина Петровна, готовила еду, сидела с больной и пьяной сестрой, успокаивала ее и рисовала безоблачное будущее. Правда, дядя Вова у них не появлялся и вообще старался не попадаться Сергею на глаза. И правильно делал. Потому что месть, скрученная глубоко в душе парня тугой пружиной, могла внезапно распрямиться, и тогда он бы вряд ли совладал с собой. Всему свое время…
Однажды, когда Гаврош работал во дворе, Галина Петровна завела с ним непонятный сначала разговор.
– Бедный мальчик! – посочувствовала она. – Тяжело тебе приходится…
– Нормально, – проворчал тот.
– Где же нормально?! Я же вижу, как ты корячишься… Только напрасно стараешься, пропьёт Вера всё. И хозяйство, и дом… Она у меня требует, чтобы самогон приносила, иначе грозит удавиться… И у соседей… Уйдёшь в армию, а вернёшься – ничего уже не останется.
– У меня отсрочка как у единственного кормильца. Мамке же инвалидность дали.
– Служить-то все равно надо! И вообще – жить на что? На мамкину пенсию? Сколько у тебя, два подсвинка осталось? Заколешь их, а дальше что?
– Буду по району забойщиком ездить…
– Не смеши меня! По району он ездить будет… В каждом селе есть забойщик…
– Не пойму я, тёть Галь, к чему ты клонишь…
– Чего ж тут непонятного? Уговори мать, чтоб на меня всё переписала. Оно так целее будет. Мы за хозяйство возьмемся, поголовье восстановим… И ты посвободней будешь: отслужишь, женишься, дети пойдут. Может, захочешь в город переехать. А мы тебя поддержим, не сомневайся, и деньгами и продуктами…
Гаврош поставил на землю ведро с водой и внимательно посмотрел на тётку. Вначале хотел грубо отшить, но слова о женитьбе затронули что-то внутри. Как раз приехала навестить родителей Нинка Кузнецова, она в Тиходонске учится на врача, и ей пора замуж выходить… Чем черт не шутит?
– Знаешь, тёть Галь, я подумаю…
– Думай, Сереженька, думай. Я ведь вам добра хочу…
Она развернулась и вперевалку, как утка, пошла к калитке. Гаврош посмотрел вслед тётке и вздохнул. Она действительно была права: такая жизнь ему опостылела, хотелось какого-то движения, каких-то перспектив… А дома ждала одна перспектива: спиваться от безысходности. Да и служить надо – иначе какой ты мужик? Правда, сверстники «косили» от армии кто как только мог. Особенно после начала войны в Чечне – там ведь по-настоящему стреляют и убить могут! А Гаврошу наоборот – хотелось попасть на войну. Проверить себя, испытать, каково это – убивать не свиней и ворон, а людей… Но сначала надо встретиться с Нинкой!
Она здорово изменилась – приоделась по новой моде, накрасилась, как артистка, и манеры у нее стали еще свободнее, чем раньше. Но увидев бывшего воздыхателя, обрадовалась, охотно согласилась прогуляться, и вскоре они уже шли по направлению к речке. Нинка рассказывала, как хорошо и весело жить в городе: не надо печку топить, горячая вода идет прямо из крана, кругом магазины, где есть все, что надо, а развлечений сколько – и рестораны, и кафе, и клубы! Гаврош слушал вполуха, вдыхал тяжелый, въедливый аромат ее духов и думал, что эта городская фифа вряд ли захочет выходить за него замуж. К тому же показалось, что от нее попахивает спиртным…
Он уже начал жалеть, что все это затеял, но когда вышли за околицу, Нинка взяла его под руку, прижалась всем телом и прошептала:
– Только там все пацаны какие-то хилые, мамкины сынки, такого, как ты, я не встречала!
– Какого «такого»? – насторожившись, переспросил Гаврош.
– А вот такого! Здорового, крепкого, смелого! Чтобы дрался, свиней резал и его все боялись!
Он воспрянул духом: нет, может, и не напрасно!
Через полчаса, в кустах на берегу, она скинула туфли-лодочки и повернулась спиной.
– Расстегни «молнию»!
Он вжикнул змейкой, и она, подняв руки, быстро освободилась от платья, расстелила его на траве и села сверху, многозначительно рассматривая кавалера.
– Ну, что стоишь? О чем задумался?
Гаврош думал о том, что платье дорогое, а раз она так небрежно с ним обходится, то привыкла к большим деньгам, а значит, экономить не умеет и не согласится на скромную жизнь… Но узкие красные трусики и лифчик, которые больше открывали, чем скрывали, переводили грузовой поезд тяжелых мыслей на совсем другую ветку.
– Да свиньи болеют, – назвал он первую попавшуюся уважительную причину своей мрачности. – Вот это и не идет из головы!