Но таки Иван поворотил коней в Михайловское. И вот стоит посреди лужи, натекшей в теплой горнице с шубы. По меху бегут ручьи. А Пушкин босыми пятками отбивает дробь, и сам готов заплакать. Добрая старуха, не признав чужого человека, но видя счастье у обоих на лицах, тоже кинулась обнимать и целовать Ивана.
— Нам бы чаю, — просипел Пушкин, выныривая из медвежьих объятий друга.
— Кофию.
— Трубок.
— Умыться.
— Раздеться с дороги. Да есть ли другая комната?
Пущин огляделся по сторонам. Убогая обстановка. У Сверчка вечно все понабросано. Листочки, книжки, измусоленные, съеденные, обожженные на свече перья. Всегда писал огрызками, так что трудно было и в пальцах удержать. Не изменился. Посерьезнел? Осунулся. Погрустнел. Нет. Тот же черт! Только с бакенбардами. Вот, право, гадость!
Комнатенка, где примостился поэт, походила больше на клетку для птички. У самых дверей, на проходе. Сломанная кровать с пологом, вместо ножки подложено полено. Книжный шкаф, диван, просиженный чуть не до полу. Стол с ворохом бумаги. Бедно, бедно.
Гость скинул шубу. На пятачке не повернуться. Двери в господские покои закрыты на висячий замок.
— Милый, что это?
Пушкин досадливо пожал плечами.
— Мать с отцом уезжали, не велели дом студить. Ты ведь помнишь, мой старик — знатный эконом. Грозился выставить мне счет за дрова.
Иван не сдержал гримасу. Как такое снести? Бедному поэту и пройтись-то негде! Сиди, поджав под себя ноги.
— Давай-ка, мать, дом топить, — веско сказал он застывшей рядом няне. — Он же попрыгунчик у тебя. Нельзя ему, скрючившись, день-деньской штаны протирать.
Старуха заковыляла исполнять приказание. Будто только этого и ждала. Сам-то ее касатик не умел распорядиться. То ли боялся. То ли недосуг ему. Через полчаса явились и кофе, и трубки. Грели воду, чтобы гость ополоснулся. Друзья уселись на диван, ухнув задами до паркета. Хохотали, держась за руки.
— Ну, рассказывай. Как там, где люди живут?
Пущин с жалостью смотрел на друга. Одичал. В глазах какой-то африканский блеск. Лихорадочное возбуждение. А потом сразу апатия. Смеется с надрывом. Точно и не весело ему.
— Ни Москва, ни Питер не изменились, — молвил гость. — Будешь удивлен, но новостей ждут от тебя.
Пушкин покачал кудлатой головой, потом уронил ее на руки.
— Дорого бы я дал… Дорого бы дал, — повторил он.
— О тебе столько слухов.
— Ну? Ну? Что говорят? Насели на Воронцова?
— Более чем.
— А он сам? Небось, успел ославить меня на весь свет?
— Молчит.
Пушкин был удивлен. Откинулся на спинку дивана, чуть прищурился.
— Вот как? Выбирает момент.
— Он в Бессарабии. Там чума.
Поэт распрямился, как пружина. Прошелся по комнате.
— Я и сам не знаю: за что меня? Козни Милорда. Ревность. Мои бумаги по службе. Эпиграммы. Разговоры о религии…