Наместник, никак не ожидавший, что конец разбойничьего отряда настанет чуть ли не под его окнами, вышел на крыльцо. Покончив с дневными делами, он отправился в острог в сопровождении сиявшего, как медный таз, Липранди. Охранник отворил им дверь. Солнце слепило сквозь немытое окошко. Муха жужжала в паутине. Пахло прелой соломой. Закованные в кандалы арестанты сидели на полу. Урсул первый поднял голову. Он был одних с Воронцовым лет, черноволос и угрюм, но на его лице не отражалось ни страха, ни злости.
— Я не валах, — бросил атаман, точно его кто-то спрашивал. — Под Киевом родился. Это местные прозвали меня Медведем. Есть христианское имя. Да не скажу. Ни к чему вам.
— Чего ж ты, молодец, взялся душегубствовать? — молвил Липранди.
Но разбойник махнул рукой, отчего цепь на ней глухо брякнула.
— Воли хотел. Думал, война с турками будет, в армию подамся. Из меня вышел бы неплохой солдат. Может, и выслужился бы.
— Солдатская доля несладкая, — возразил Воронцов. — А ты привык готовое брать да есть-пить за чужой счет.
Урсул хмыкнул.
— Откуда вам знать, к чему я привык? Сведали бы, господа хорошие, батогов, сами бы в бега подались. Меня Бог рассудит. А вы вольны наказывать.
С этими словами он отвернулся к стене. Второй его товарищ не стал скрывать, что фамилия его Богаченко. Был он худ, некрасив, от роду имел лет двадцать пять и, разговаривая, все шарил по стенам беспокойным взглядом.
— Мы люди полезные, — с нагловатой ухмылкой заявил разбойник. — Без нас паны совсем народ прижмут. Зажрались, опаски не чуют.
— Не корчи Робин Гуда! — цыкнул на него Липранди. — Разлегся! А ну встань!
Богаченко трухнул полковничьих сапог, которыми гость запросто мог съездить ему в рыло, и с нарочитой медлительностью встал.
— Ваше счастье, что не в лесу встретились, — выплюнул он. — А то бы мы с вами не так поговорили.
— Говорить будешь в суде, — окоротил его Воронцов и повернулся к третьему арестанту, мальчишке лет восемнадцати.
— Славич его зовут, — бросил Урсул. — Сопляком прибился к шайке, когда родителей засекли. Они, вишь, бураки украли. Не спрашивайте его ни о чем. Он малость того.
Юноша имел пригожее, веселое лицо и, кажется, не понимал своего нынешнего положения. Ему все казалось, что батька непременно выручит их из беды. Но вышло иначе. Суд приговорил всех троих к сорока ударам кнута. Накануне казни Богаченко перегрыз себе вены.
С раннего утра толпа запрудила Рыбную улицу и начала напирать на площадь. В ней толкались торговцы, женщины с детьми, ворье из нижнего города. На деревянных подмостках возвышалось три столба без перекладин. Арестантов привели пешком. Народ загудел, раздались свист и улюлюканье.
— Что им будет?
— Высекут и отпустят!
— Чего отпустят? На каторгу сошлют. Вишь, в Малине, слышно, человек двадцать укокошили. Да баб обрюхатили. Куда их на волю пускать?
К помосту протиснулась женщина с ребенком на руках.
— Дайте посмотреть на родимого, — причитала она. Но когда заметила, что третий столб пуст, зашлась надсадным криком. «Жена Богаченки», — говорили в толпе и качали головами. Вот к кому в нижний город бежали разбойники.
Урсул во все время наказания не издал ни звука. Хотя били его, не в пример товарищу, всерьез. Народ охал и опускал глаза. Славич вступил на помост бодро, но после первого удара расплакался как ребенок:
— Ой, дяденьки, виноват! Простите! Не буду!
Палач, имея негласный приказ наместника, щадил его. Урсул умер через пару дней. Мальчишку сослали в рудники. Бог весть, что лучше?
Глава 7
Примирение
Весна 1825 года. Одесса — Белая Церковь.
Новые известия из Москвы были еще хуже прежних. Хотя Воронцов не предполагал, что такое возможно. Теперь обвиняли его. Будто бы он написал императору донос на Пушкина, прося сослать поэта куда Макар телят не гонял.
Конечно! Послушался бы его царь!
Свежая ложь сплелась со старой. Наместник поступил низко из ревности, зная об отношении Пушкина к своей красавице-жене.