— Довольно! — крикнул поэт. — Я вас не для того нашел, чтобы узнавать свои пороки. Грозит ли мне опасность? Кто меня преследует?
— Ваш друг. Ваша любимая. Ваш начальник, — вздохнул старик. — Не все зависит от вас. Дуло, нацеленное вам в грудь, не обязательно выстрелит. Бойтесь высокого белого человека.
— Блондина или седого? — быстро переспросил Пушкин.
— Что? А. Не знаю. Очень красивый, холодный. Кажется, иностранец.
Трудно было лучше описать Воронцова. В задумчивости Пушкин возвратился домой. На столе лежали неоконченные «Цыганы». Поэт затеплил свечу, начал было перечитывать, править строку за строкой и сам не заметил, как быстрое перо начертило профиль Милорда. Хмуро сдвинутые брови, капризно сжатые губы и ревнивая складка на лбу. Алеко. Мрачный красавец. Как ему раньше не приходило в голову?
Казначеев считал, что все входы из катакомб нужно заложить камнями, предварительно выгнав обитателей. Но Михаил Семенович распорядился сначала разведать, чьи грузы лежат в бесконечных переходах, и проследить, к кому из купцов тянутся нити от спрятанных товаров. Легко сказать! Саша не знал, как подступиться. А тут еще пропал Морали. Исчезновение такой колоритной фигуры трудно было не заметить.
Возможно, тунисец сбежал, чтобы не платить долги? Но отчего-то Казначееву в это не верилось. С некоторых пор он мрачно поглядывал на здешний воровской мирок. Прелестный город, а под ним целое гнездо порока — нищие, контрабандисты, мятежники. Не туда ли и канул опереточный корсар?
К счастью, в Одессу с новым докладом явился Липранди. И граф прикомандировал его к Саше.
— Полковник еще во Франции содействовал тамошней полиции, отыскивая роялистских заговорщиков. Работал с Видоком. Ему и карты в руки.
Саша с интересом воззрился на сослуживца. Невысокий, хрупкий, с тонкими длинными усами, кончики которых можно было бы закручивать за уши, тот имел вид человека, привыкшего есть с ножа, не боясь обрезаться. Правитель канцелярии осчастливил Липранди своими открытиями. Гость предложил ехать на Чумную горку, куда на весеннее солнышко подались нищие из подземных нор.
— Человек любит тепло, — рассуждал он. — А куда этим бедолагам деваться? Если бы у нас зима была, как в Италии, они бы вовсе ночевали на улице и не нуждались в крове. Сейчас нагородят себе шалаши, станут варить похлебку из отбросов. Пойдет у них жизнь.
Казначеев уже на подъезде к горе зажал нос. Вонь стояла нестерпимая. У подножия простиралась свалка. На гребне — некие подобия жилищ из досок, коробок и тряпья.
— Это вы бросьте, — одернул его Липранди. — Не вздумайте показывать, что вам подле них гадко. Ничего не расскажут.
Правитель канцелярии должен был смириться. Они оставили коляску и пешком поднялись по склону. Сперва им под ноги с дружным лаем ринулась целая свора собак — облезлых и костлявых. Из всех человеческих привычек обитатели здешних мест оставили одну — иметь подле себя четвероногое блохастое счастье.
— На что им псы? — поразился Саша. — Самим есть нечего.
— Сами не съедят, а этим отломят, — бросил Липранди. — Они с ними в обнимку в холода спят — греются. А сейчас шавки роются в мусоре и ничего не требуют.
«И откуда он все знает?» Будто поняв мысли Казначеева, спутник пояснил:
— Мне пришлось в Париже прошерстить немало подвалов и трущоб. Вы будете удивлены, но многие идут нищенствовать по своей воле. Им так легче.
Полковники уже поднялись к шалашам. На вершине гулял пронизывающий ветер с моря. Он хоть немного раздувал запах гнилья и немытых человеческих тел. Несметные стаи ворон покрывали горы мусора. Изредка к ним спускались ястребы, тогда черная братия с граем поднималась в воздух, уступая место более крупному сопернику. Оглядевшись по сторонам, Саша заметил, что местные жители вовсе не бездельничают. Перед ним было целое кочевье тряпичников, которые методично выбирали из гор мусора еще годные лоскутки и вещицы.
Дети сновали тут и там. Женщины раздували под котелками огонь. Старухи приглядывали за найденными сокровищами. Возле Казначеева раздался гомон ребячьих голосов. Сопляки вытянули из мусорной кучи картонного паяца с одной ногой и задергали его за веревки. Клоун задрыгался. Малышня покатилась со смеху и пустилась бегом по лагерю, размахивая находкой.
— Вам чего надо? — спросил гостей широкоплечий детина, по всему видно, присвоивший себе право распоряжаться.
Саша хотел осадить его, но Липранди сделал товарищу знак помолчать.
— Тебя, думаю, и надо, — сказал он. — Отойдем в сторонку. А то тут солидным людям не потолковать.
Детина осклабился, обнажив черные, съеденные почти до десен зубы, и жестом показал в сторону. Липранди достал из кармана серебряный рубль.
— Вот тебе, приятель, чтобы не думал, что мы покушаемся на ваше добро. Все, что нам нужно, немножко сведений. Кто-нибудь здесь слыхал про мавра Али?
Нищий пожал плечами.
— Что-то не припомню, кто такой…
— Вспоминай скорее. — Полковник все еще держал рубль в руках, не спеша отдавать. — На всю Одессу один негр. Мудрено о нем не знать.
— Мало ли черномазых бродит под землей. В темноте не разберешь… — Детина прикусил язык.
— Значит, в темноте? — переспросил Саша. — В катакомбах вы его видели?