— Все кончено! — простонал Раевский, как только дверь в его комнату распахнулась и на пороге появился Пушкин. — Она меня выгнала.
Он лежал пластом на диване, не имея сил пошевелиться. Друг действительно застал его не в лучшую минуту. Таких вспышек слабости Александр не прощал ни себе, ни тому, перед кем их обнаруживал.
— Бог мой, какая женщина! Ни слова упрека. Я поступил с ней низко. Лучше бы она упрекала! Когда упрекают, еще можно надеяться. А ее единственное желание — больше никогда меня не видеть!
Полковник отвернулся к стене и бурно разрыдался.
— Я подлец! Подлец! И я не могу без нее жить.
Пушкин приблизился и доверчиво потрепал друга по плечу.
— Полно. Все дамы смотрят на сторону.
— Ты не знаешь, — с ожесточением выдохнул Раевский. — Лиза — рабская душа. Она безоговорочно подчиняется тому мужчине, которого считает сильным. Много лет таким был я. Но я ее обидел. И она нашла другого хозяина. Это человек властный, хищный. Он полностью подавил ее. Вы сами видели у него на обедах: десятки людей ловят каждое слово, жест, щелчок пальцев. Он не терпит в человеке собственных суждений. Почему граф невзлюбил вас? Потому, что вы не спешите записаться в толпу его поклонников…
— Я могу поклоняться даме, но не мужчине! — рассмеялся Пушкин.
Раевский сел.
— Бывают мужчины, нуждающиеся в почитателях куда сильнее любой дамы. Я понимал это еще в Мобеже. Но Лиза ослепла и не хочет видеть его низости. Знаешь, на чем зиждется хваленая слава нашего героя?
— Нынче все герои, — пожал плечами поэт.
— При Краоне, когда сыну графа Строганова снесло ядром голову и несчастный отец не в силах был отдавать приказания, Воронцов присвоил себе команду и победу, не имея на это никакого права.
— Подлец!
— А Лиза, — праведный гнев схлынул с Александра, — считает его образцом благородства. Но пусть! Так лучше. Если бы она однажды прозрела, то навсегда осталась бы несчастной.
Пушкин смотрел на друга с удивлением. Он не предполагал в Александре таких страстей. Насмешки надо всем, что составляло жизнь сердца, казались его единственным развлечением. Так вот он, наш Вальмон! Сначала поэту, совсем как в романах Лакло, представлялось, что Раевский добивается уступчивости у добродетельной женщины. Склонить такую на путь измены — подвиг для светского льва. Но выходило, что прекрасную простушку надо защищать не от соблазнителя, а от мужа.
— Что же ты будешь делать? — спросил Пушкин, озадаченно глядя на демона с заплаканным лицом.
— Я уезжаю по делам. — Раевский полоснул друга сумрачным взглядом. — А ты, если хочешь, поступай пажом в свиту ее сиятельства. Будешь иногда напоминать жестокосердной о моем существовании.
Граф де Витт не поехал на встречу с Мочениго. Полковник Пестель тоже. Вместо этого они встретились друг с другом. Каждому было что предложить. Командир Вятского полка пребывал в мистической грусти. Крушение европейских революций, казалось, отодвигало неизбежную развязку в России. Ему представлялось целесообразным или вовсе распустить тайное общество, или открыто идти к царю и, запугав численностью организации, заставить отречься от престола.
Сии мечтательные планы приходили в голову внезапно, среди серьезной работы, требовавшей максимального напряжения сил. Мятеж должен начаться в Петербурге. На помощь столице двинется 2-я армия, командующий которой Витгенштейн и начальник штаба Киселев будут арестованы. Для похода нужны деньги, квартиры, магазейны. Всем этим занимался генерал-интендант Юшневский. Солдатам объявят о передислокации. То, что в стране новая власть, служивые узнают на подступах к Петербургу. Если рядовые выйдут из повиновения, на русской революции можно ставить крест.
В разгар этих увлекательных занятий из Италии явился какой-то эмиссар. Его приезд добавил нервозности. Ни Пестель, ни Витт не пожелали вступать в контакт с неизвестным. Генерал боялся пойти не с той карты. Он хотел, чтобы заговорщики считали его своим. В случае неудачи их всегда можно сдать. Полковник жаждал подсоединить к мятежу военные поселения. Если Витт окажется изменником, его следует повесить…
В местечке Линцы, где квартировал Вятский полк, состоялась тихая, почти домашняя беседа.
— Поймите меня правильно, Павел Иванович, я предлагаю вам содействие своих частей. Это не шутка. Однако мне неприлично быть лицом второстепенным. Вам придется открыть детали.
— Поймите и вы меня, Иван Осипович, я один не решаю вопрос о принятии новых членов. Вас опасается Юшневский. Но между нами возможен личный договор. Я обязуюсь известить вас о времени восстания. Вы — присоединиться к нам. Во главе такой силы, как поселенные полки, вы не сможете играть вторые роли. Кое-кому из наших придется потесниться.
Сильный сквозняк, дувший Морали в бок несколько часов подряд, заставил несчастного тунисца отвлечься от размышлений о своей горькой участи. И призадуматься, а нет ли из подвала выхода? Вокруг царила темнота. Злодеи-греки, уходя, унесли лампу. Но в какой-то момент чуткие ноздри корсара уловили едва приметный запах моря. А значит, помещение не заканчивалось глухой стеной. Мавр решил проверить эту мысль. Он с трудом поднялся, ноги затекли. Двигаться на ощупь Морали не мог, поскольку запястья были связаны. И все же он решил проверить свою догадку, осторожно тычась головой в стороны. Вскоре выяснилось, что подвал если и рубили в известняке, то лишь углубляя естественную полость. Она не была закрыта наглухо. В левой стене имелась щель, сквозь которую и тянуло ветром.
Морали попытался пропихнуть свое тучное брюхо в дыру. Это оказалось нелегко. Он оцарапал бока. Пленник очень боялся застрять. Но постепенно щель будто бы чуть-чуть раздалась в стороны, пропуская бедолагу вглубь. Мавр протискивался, сдирая кожу с костяшек скрученных пальцев. Уже на лбу и на затылке вспухали шишки, из рассеченной брови сочилась кровь. Постепенно ход стал шире, его потолок ушел вверх. Еще минут через десять ноги Морали стали свободно ступать по относительно ровному полу, а глаза привыкли к темноте — верный признак того, что в сумрак подземелья откуда-то просачиваются жидкие нити света. Ничего подобного в подвале Папы-Косты не было. Комнатная тьма — самая непроглядная.
Теперь беглец видел, что находится в длинном коридоре, вырубленном в толще известняка. Была ли это заброшенная шахта, или старый турецкий подземный ход времен Хаджибея? Морали не стал ломать голову. Главное — он утек из-под носа своих врагов. Сердце беспечного корсара ликовало. Тунисец не ведал, куда выберется и выберется ли вообще. Но сознание того, что шулера-греки, позарившиеся на его товар, не получат ни крупинки заветного зелья, наполняло пленника мстительной радостью. Он уже воображал, как вытянутся их гнусные рожи, когда… В этот момент вдалеке мелькнул свет.
Морали чуть не задохнулся от счастья. Белая, дневная полоска. Сомнений быть не могло. Он ускорил шаг. Побежал бы, если бы ноги не подгибались от счастья и усталости. Еще немного. В лицо уже задувал свежий бриз. По ушам ударил гулкий отзвук прибоя. Последние силы были готовы оставить тунисца. Как вдруг до него долетели голоса. Сердце подскочило у Морали к горлу. Сначала он подумал: погоня. Но, прижавшись к стене и переведя дух, осознал, что звуки доносятся со стороны света. Там были люди. Они разговаривали, громко окликали друг друга, бранились. «Это рыбаки!» — подумал беглец. А кому еще быть? Забрались в пещеру переждать жару. Он снова потянул носом. Теперь ветер явственно доносил до него запах дыма. А через минуту — ухи. Сидят, варят похлебку. Морали почувствовал, как хочет есть. Целые сутки он крошки в рот не брал! Корсар спешил, как мог. Не его вина, что от голода и нахлынувших чувств ноги совершенно не слушались.
Полукруглая, асимметричная дыра в стене обрывалась в открытое море. Ослепительно яркий свет лился с той стороны. Там чиркали по бескрайнему небу чайки. На сиявшем, как ртуть, море виднелся корабль со спущенными парусами. От него к берегу сновали две лодки, из которых человек двадцать что-то выгружали на гальку, а потом по цепочке передавали вверх по склону. Они ругались по-гречески и норовили не удержать тюки. Явление незнакомца со связанными руками и окровавленным ухом произвело на честную компанию ошеломляющее впечатление.
Пара идиотов с перепугу выпустила ящик, и он грохнул о камень, разлетевшись на доски. Из щелей градом посыпались металлические шарики. Дробно стуча, они катились по склону вниз, и некоторые булькнули в воду. Пули. Морали не успел ничего сказать. Не успел даже отшатнуться в глубь прохода и пуститься наутек. Стоявший у самого устья пещеры человек перехватил его согнутой в локте рукой за шею, а потом коротко, но сильно ударил под ребро. Мавр почувствовал, что между костями протиснулось что-то лишнее, совсем не нужное в теле. Осознать, что это нож, у Морали не хватило ровно половины вздоха.