Михаил Семенович покусал губу. Ему было неприятно дело, которым он собирался заняться. Но и отклонить от себя эту необходимость граф не мог. Как обычно, Воронцов еще с вечера знал, как поступит. И тем не менее промедлил до утра, надеясь на свежую голову рассуждать взвешенно и здраво.
У него на столе лежали пошлые куплеты про «жопу Рено», изображавшие гостей маскарада в самых дерзких и обидных выражениях. Хуже всего — это был их с Лизой первый праздник. Генерал-губернаторский бал. А несносный мальчишка все испортил! Теперь порядочные люди три раза подумают, прежде чем принимать приглашения наместника.
Граф взял перо.
Нет, он не мог позволить себе оставить Пушкина на юге. О каждой необдуманной выходке поэта станут доносить в Петербург. Де, вон как у наместника ссыльные распоясались!
Михаил Семенович позвонил в колокольчик. Явился Казначеев. Граф подтолкнул к правителю канцелярии странички с эпиграммами на маскарад.
— Я поручаю вам вызвать коллежского секретаря Пушкина и передать ему мое крайнее неудовольствие.
Лунная ночь накрыла степь, как перевернутая чашка. Апрель, уже по-летнему жаркий, дышал предвкушением морских купаний. Но в сумерки казалось, что по земле вот-вот побежит изморось. Близилось время, когда из травы полыхнут маками. В Бессарабии Пушкин не пропускал этих дней, они были для его сердца и горестны, и чудны. Вспоминалась цыганка, дочь вожака табора, за которой он следовал месяца три, пока однажды утром под пыльным пологом шатра не нашел их постель пустой. Ему сказали, что птичка упорхнула в соседнее кочевье с новым другом. Поэт не стал искать ее, просто вернулся в Кишинев, а через год узнал, что Земфиру зарезал молодой цыган-любовник. Сейчас тени прошлого теснились перед ним. Может, потому что цвела степь.
Разве не было ему предсказано горе? Две ссылки, немилость и смерть из-за женщины? Разве за всем этим не стоял белый человек? Как-то, увидав Воронцова на белой лошади, поэт пришел в смятение. Граф имел привычку часов в шесть, закончив работу в канцелярии, гулять верхом по городу, заезжая в самые отдаленные и ветхие уголки. Спешивался, заходил под гнилой кров, еще не высохший после зимней мокроты, о чем-то договаривался с хозяевами. На следующий день, глядь, либо детей скопом уводили в приют, либо старшая дочь, вместо улицы, шла к кому-нибудь в услужение, либо отец, еще не совсем спившийся, получал наряд возить на клячонке камни для набережной. Можно, можно, можно помочь!
Намедни, свернув с Соборной площади, граф продирался меж еврейских лавчонок, пытаясь уяснить, как сдвинуть эту рухлядь саженей на сто от церкви и сколько будет стоить подобное предприятие. Из подслеповатого оконца ростовщика его заметил Пушкин. Воронцов ехал по грязной улице на ослепительном скакуне и казался существом иного мира — белый на белом, точно ангел смерти. Александр Сергеевич невольно прижал к животу руку с заветным перстнем-талисманом на сердоликовой печатке.
— Не скажешь ли, любезный Шолем, что здесь написано и убережет ли меня эта вещица от бед?
Ростовщик прищурился. Сдвинул на лоб круглые очки, примотанные к ушам бечевкой. И хитро поглядел на посетителя.
— Таки вы хотите знать, чья тут надпись? Вас надули. Сара, Шейна, гляньте, как в Кишиневе делают гешефт! Молодой человек, слушайте сюда, это, верно, проделки какой-нибудь дрянной шиксы, которая сбыла вам печать за талисман? Тут сказано: «Симха, сын почтенного рабби Иосифа, да будет благословенна его память». Надпись для оттиска, она перевернута.
Пушкин смутился.
— Не думайте об этом, — ободрил его ростовщик. — Ступайте к Папе-Косте, он знает одного грека. Старого обиралу! Тот сумеет растолковать вам завтрашний день так же ясно, как я сегодня говорю: у моего клиента завелись деньги.
— Это ненадолго, — рассмеялся поэт. Получив гонорар от Вяземского, он поспешил выкупить кое-что из вещей: пару колец, пресс-папье в виде золотого негритенка со штанами из слоновой кости, письменный прибор.
Сверчок вышел на улицу в еще худшем настроении, чем брел сюда. Но мысль найти грека-гадателя застряла у него в голове. Это оказалось нетрудно. Хозяин трактира имел процент со всех, кого отправлял к прорицателю. Вечером того же дня Пушкин сговорился ехать с прощелыгой в степь.
— Гляди, шельмец, — поэт показал железную палку. — Я тотчас замечу, что ты врешь. Мне не раз гадали. И предрекли недоброе. У товарища все сбылось. Хочу знать, скоро ли мой черед?
Грек разразился каркающим кашлем и погрозил гостю костлявым пальцем.
— Ай, ай! Такой молодой, образованный господин! А тешит себя суевериями! Что мы можем знать, темные людишки? То, что у вас была цыганка, которую зарезали?
Пушкин отшатнулся. Такого он не рассказывал никому.
— Хорошо, я поеду с тобой. Но смотри, говори все начистоту.
Теперь он мучился сомнениями. У него была страсть выпытывать будущее. Еще в Петербурге вместе с приятелями Пушкин ездил к немке-гадалке Киргоф на Морскую улицу. Когда она раскинула на него карты, то сперва очень удивилась и принялась кланяться: «Вот важный господин! Быть вам в чести!» А потом вдруг резко смела колоду со стола. «Не надо. Все плохо». Но Пушкин настоял. «Вам умереть от белого человека. Бойтесь белой лошади и белой головы», — повторяла старуха. С тех пор, стоило поэту встретить блондина, он нарочно старался поссориться с ним, чтобы узнать, не тот ли это роковой Weisskopf.
Открытая коляска увезла Александра Сергеевича глубоко в степь. Старик правил сам, к одному ему известному месту. У камня на холме, напоминавшего очертаниями человеческую фигуру, грек спешился и велел ездоку оставаться в экипаже. Из-за облака вышла полная луна. В ее ярком свете колыхавшийся волнами ковыль отливал серебром.
— Что это за камни?
Старик не отвечал. Архипелажского грека задуло сюда сторонним ветром. Он был чужой среди кочевых курганов и гранитных баб с оспинами от ветра на плоских щеках. Но, дока в своем ремесле, гадатель чуял, где из-под земли тонкой струйкой поднимается черная тяга. Его приплясыванья и картавые заклиная насмешили бы прежних хозяев здешних мест. Но за неимением лучшего… Старик зарезал курицу, раскрутил ее за лапки над головой, кропя окрест глыбы кровью, и вымазал камень там, где, по его разумению, было лицо. Потом надолго затих. Лежал на холме, уткнувшись лицом в землю. Пушкину надоело.
— Бросай цирк! — крикнул он.
Тут лошади заплясали на месте, будто напуганные ночным ветром. Заржали, кося красноватыми глазами, принялись кусать уздечки и норовить встать на дыбы. Поэту пришлось их держать. Наконец гадатель встал, отряхнул штаны и поплелся к коляске. Вид у него был усталый.
— Вы будете великим. Даже очень. Много женщин пожелает вас.
— Женщин? — развеселился Пушкин.
— Вы не захотите щадить их. Никого. И вас никто не пощадит. Вы добрый человек. Сердце у вас мягкое. Но ум злой. Вы заставляете себя поступать жестоко. Думаете, если вы не обидете первым, обидят вас. Над всеми смеетесь, а сами не можете перенести малейшую шутку. Себе прощаете то, что в других зовете низостью…