Сотрапезники поспешили окончить обед и отправились в отель Рено.
— Какое мне дело до саранчи? — дорогой недоумевал Пушкин. — Уже полгода состою здесь ссыльным, и граф ни разу не обнаружил желания привлечь меня хоть к чему-нибудь. Да и гожусь ли я для канцелярии?
Дело выяснилось, когда поэт поднялся к себе. Кто-то безжалостно разгреб в стороны рукописи на его столе и на освободившееся место, ровнехонько посередине, положил бумагу, подписанную наместником:
«Состоящему в моем штате коллежскому секретарю Пушкину.
Поручаю Вам отправиться в уезды Херсонский, Елизаветградский и Александрийский. Явиться в тамошние присутствия и потребовать сведения: в каких местах саранча побывала, в каком количестве и какие учинены меры? После чего осмотреть пострадавшие поля и донести мне лично».
Кровь бросилась Пушкину в лицо. Он схватил Вигеля за руку.
— Вы видите! Видите?! Что я ему сделал?!
Пылая, как хворост, поэт кинулся искать фрак и чистые панталоны.
— Куда вы?
— В канцелярию!
Казначеев не удивился визитеру.
— Пришли за дорожными суммами?
— Какими суммами!? — заорал Александр Сергеевич, так что писаря вздрогнули. — Я шестисотлетний дворянин и не могу ловить в степи саранчу!
Казначеев поднял на него усталый воспаленный взгляд. Он не совсем понимал, что ему сказали. Но, увидев, что посетитель ломает тонкие пальцы, схватил его за локоть и втолкнул в кабинет.
— Чем вы недовольны?
Бешено вращая глазами, поэт потряс перед носом у полковника ордером.
— Это оскорбление. Формальное. Абсолютное. Граф видит во мне коллежского секретаря. А я, признаться, думал о себе кое-что другое!
— Сядьте, — потребовал Казначеев. — Успокойтесь.
Он налил воды из графина и протянул гостю. Его ровный голос возымел действие. Пушкин рухнул на стул, залпом осушил стакан, а затем, сделав над собой адское усилие, заговорил с расстановкой.
— Семь лет я службою не занимался. Я сам выбрал свою дорогу и смотрю на стихотворство как на ремесло, доставляющее мне пропитание и независимость. Граф не захочет лишить меня ни того ни другого!
— Но позвольте. Вы получаете казенное жалование…
Пушкин подскочил со стула.
— Эти семьсот рублей — паек невольника. Я готов от них отказаться, если не могу быть властен в своем времени.
Казначеев был поражен таким оборотом. Еще вчера они говорили с Воронцовым, что нет худа без добра и трагическое развитие событий — прекрасный повод привлечь Пушкина к делу.
— А то, глядите-ка, опять трое суток кутил на кораблях эскадры. Блевал, чуть за борт не вывалился.
— Я хотел бы удалить его из Одессы, — молвил граф. — На днях повторил в письме к Нессельроде эту просьбу. Желательно, чтобы перед переводом в другое место он сделал что-нибудь полезное. У меня тогда появился бы повод с похвалой отозваться о нем и, может быть, испросить награду. Скажем, увеличить содержание. Учитывая масштабы бедствия, он не станет лениться. Как дворянин, Пушкин не может отказаться от борьбы с общественным злом.
Выходило, что именно как дворянин ссыльный был задет болезненнее всего.
— Помилуйте, господин Пушкин. Многие выше вас чинами едут. Полковники, статские советники. Никто не почел себе за унижение…
— Повторяю, я отказался от всяких выгод службы, — отчеканил поэт. — Мое время принадлежит только мне. Я не могу принимать приказаний. Как не могу искать покровительства равного.
Раевский до слез смеялся, услышав о саранче.