— Покорно благодарю, — поэт расплылся в горькой усмешке. — Я и так должен Инзову триста шестьдесят. Да Туманскому сорок.
— Твой добрый дедушка простит. И довольно. Поехали в театр. Что там сегодня?
— Марикони поет. Нет, это подлинно чудо! Ты должен услышать.
Белый театр был залит светом масляных фонарей. Сотни плошек, расставленных по карнизу, представляли род иллюминации. Давали «Семирамиду» Россини, и половина одесского гарнизона намеревалась топать по сцене в эскорте царицы Вавилона, блестя доспехами из фольги. Кареты теснились на площади, так что приятели едва пробились сквозь толпу.
— Здесь прекрасная галерка, ей-богу! — твердил Пушкин. — Без мест, без нумерации. Публика сидит на ступенях, как в римском цирке. В патетических местах барышни вскрикивают и можно хватать их за бока!
Раевский посмотрел на него сверху вниз.
— Ты предлагаешь мне, полковнику, лезть на галерку? И хватать барышень за бока?
Поэт сник.
— Мы заплатим за кресла. — Александр вынул кошелек.
Через несколько минут друзья оказались в зале. Первый ряд занимала чиновничья молодежь из свиты Воронцова. Казначеев, Левшин, Лонгинов, Туманский. Все они любезно приподнимались и пожимали Пушкину руку. Приезд Раевского вызвал оживление. Многие не видели его с Мобежа.
— Решил проситься на службу? — с легким превосходством осведомился Казначеев.
— Нет, я птица вольная, — усилив его интонацию, отозвался бывший адъютант.
— Думаешь задержаться?
— Смотря по обстоятельствам. — Раевский вскинул голову и обвел глазами ложи.
Генерал-губернатора с супругой еще не было. Наместнические кресла пустовали. Зато соседние балкончики бенуара занимала самая изысканная публика. Нарышкины, Голицыны, Долгорукие, Гурьевы, Ланжероны, Потоцкие, Собаньские, де Рибас. Русские, польские, французские фамилии. В глазах рябило от нарядов дам и блеска расшитых мундиров их мужей. Впрочем, ложи не отличались от петербургских или киевских. А вот в партер, казалось, выплеснулись самые колоритные типы из порта. Приодетые, чисто вымытые и благоухавшие парижскими духами пополам со стамбульскими благовониями.
Внимание Раевского привлек огромный мавр в алой рубахе, поверх которой красовалась куртка, расшитая золотом. Его необъятное брюхо было обвязано турецкой шалью вместо пояса, а из ее складок выглядывали пистолеты. Другая шаль — белая — окутывала голову гиганта. В тон ей были белые чулки, доходившие до колен.
— Что это за чучело? — поразился полковник.
— Тс-сс, тихо! Это Морали! Египетский корсар, — сообщил Пушкин театральным шепотом. — Мой добрый приятель.
Услышав его голос, Морали довольно заухмылялся. Ему нравилось поражать публику.
— Хочешь, познакомлю?
— Уволь. — Раевский поднял руки. — Он, чего доброго, возьмет меня в плен и продаст на галеры.
Поэт расхохотался.
— Думаю, ему не нужны отставные вояки. Он высматривает здесь товар получше. — Тут Пушкин осекся, потому что в ложу бенуара вступила чета Ризничей, окруженная толпой поклонников жены.
— Смотри-ка, а у этой горбоносой кобылки почитателей не меньше, чем у примадонны! — изумился Раевский. — Вот с кем надо знакомиться.
— Я их знаю, — выдавил Пушкин, почему-то глядя в пол. — Это Иван Ризнич, хлеботорговец из Триеста. Я свел с ним дружбу, когда жил в Кишиневе. В июле он привез сюда жену. Амалию. Дочь венского банкира Риппа. Она не то немка, не то итальянка…
— Не то еврейка, — прищурив глаз, бросил Раевский. — Хороша. Только дылда. Познакомь меня с ними.
— В антракте, — промямлил поэт. — Начинают.
Александр хотел удивиться, с каких пор Пушкин так вежлив в театре. Но, взглянув на друга, понял, что тот не решается идти к Ризничам без надлежащего душевного волнения. Надобно подождать. Дирижер Дзанотти взмахнул палочкой. Раздались первые звуки увертюры. Занавес поплыл в стороны, открывая сцену в роскошных декорациях. На деревянных, расписанных под камень, сводах стояли кадки с миртовыми деревьями, изображая сады Семирамиды. Плавно, как тень, выскользнула Марикони. И голоса в зале стихли.
Эта итальянка умела петь. Даже Раевский оценил. Он собирался шепнуть Пушкину, мол, presto-prestissimo. Но заметил, что поэт смотрит на ложу Ризнич. Все, что пела заезжая дива, проходя через его сердце, устремлялось наверх, к ногам прекрасной негоциантки. Александр задумался, как можно быть постоянно влюбленным? И пришел к выводу, что любовь в его приятеле живет сама по себе, вне зависимости от предмета. Она изливается на ту женщину, которая в данный момент перед глазами. Это чувство — род поэтической одержимости.
Сею секунду образ Ризнич казался самым ярким слепком с идеала. В чувственной красоте Амалии было что-то вакхическое. Высокая, с пламенными очами, с изумительно длинной шеей и густой черной косой, она была облачена в очень странный наряд, скорее напоминавший амазонку, чем вечернее платье. Эта эксцентричность, как видно, особенно восхищала Пушкина. Ему нравилось, когда дама бросала вызов обществу.