Его месть была ужасна. Он обманом выманил Адониса на охоту, превратил в вепря и пустил по его следу свору псов. Которые и разорвали несчастного. О чем Венера узнала с искренней горечью.
Для Бенкендорфа было очень поучительно увидеть, каков он глазами соперника. Да еще и в балетном исполнении. Имелась даже сцена, где оскорбленный Марс решает показать легконогому врагу, что тот не умеет танцевать, и пускается в неистовую пляску войны.
Свежо. А главное, жизненно.
Ничего не подозревавшая мадемуазель Бургоэн, с которой полковник явился в театр, смеялась и аплодировала от души.
– Подожди меня в ложе, – сказал ей спутник. – Ты еще увидишь господина Дюпора и выразишь ему свое восхищение.
Он быстро спустился в вестибюль. Вышел из театра. Отыскал своего кучера, дал денег и велел принести из ближайшего трактира четыре штофа водки – погаже и погрязнее.
Возница справился блестяще, благо седок обещал, что сдачу тот возьмет себе за труды. Водка – одна сивуха – свалила бы с ног роту гренадер.
В перерыве перед пятым действием Бенкендорф сошел в гримерную Дюпора. Каждая собака в театре его знала и давала дорогу. Открыл и сразу же закрыл дверь, приперев ее стулом.
Плясун вздумал орать. Не тут-то было: театральный шум нельзя перекричать. Под дулом пистолета мальчик-переросток с толстым носом – а именно так Шурка воспринимал Дюпора – вынужден был выпить приношение.
Полковник строго следил за дозой. Ему вовсе не хотелось, чтобы танцовщик потерял сознание, как гости Петра Великого, осушив кубок Большого Орла. Нет, Дюпор должен был еще ходить и прыгать.
Полтора штофа – то, что надо. Язык у парня давно залип к гортани, а вот ноги кое-как двигались.
– Иди, болезный. Слышь, хлопают, тебя зовут.
Бенкендорф выпустил Дюпора из гримерки, а сам преспокойно поднялся в ложу.
– Где ты, где ты, где ты? – изнывала Бургоэн. – Чуть без тебя не начали!
– Без меня не могли, – заверил ее полковник. Его остро интересовало, что сейчас произойдет на сцене.
Надо отдать должное Дюпору. Он оказался классным танцовщиком и раненого Адониса сумел сплясать, не смотря на то что ноги выписывали крендели, а самого его заносило то в одну, то в другую кулису. Правда, вначале он как-то странно бегал от нимф Артемиды, обратившихся в гончих. И норовил напасть на них. Но потом выровнялся.
– Что это с ним? – поморщилась Тереза. – Он пьян? Не может быть! Кто набирается за четверть часа перерыва?
«Если умеючи…»
Для первых рядов состояние Дюпора не составило тайны. Но остальной театр был в восторге. И даже когда во время поклона танцовщик запнулся и чуть не упал, поддержанный партнерами, дело приписали усталости и проводили Адониса дружными аплодисментами.
Уже усадив Бургоэн в карету, полковник велел ей подождать, а сам посетил гримерку, куда его на этот раз попытались не пустить. Слишком шокировало зрелище.
Дюпор лежал кучерявой головой на туалетном столике и храпел. Но, едва вошел полковник, встрепенулся и уставился на соперника осовевшими глазами.
– Я пришел, чтобы пожать вам руку, – сказал Бенкендорф. – Это было…
– Роскошно, – едва ворочая языком, подтвердил танцовщик. – Надо будет попробовать плясать под мухой. Расковывает. Конечно, не столько. Но стопочку… – Он причмокнул толстыми губами.
– Давно вы ее любовник? – холодно спросил Александр Христофорович.
– Всегда, – выдохнул бедняга. – Как только приняли в театр. Но она, – его глаза закатились, – любит вас. Даже теперь. Эта глупая история со свадьбой… Ей хотелось вас подначить, – он пьяно всхлипнул. – На самом деле…
Бенкендорф покачал головой.
– Не обольщайтесь. Ни меня. Ни вас. Никого другого. Она не может себе этого позволить.
– Она великая актриса! – встрепенулся Дюпор.
– За это выпьем.
Полковник ушел, забрав два непочатых штофа водки.