– От тебя мерзко пахнут! – воскликнула Бургоэн в карете. – От усов. Это не вино!
«Во всяком случае, не шампанское».
Остаток вечера он провел один, запершись в своей комнате и набираясь без закуски. Чем больше он пил, тем больше трезвел, и, наконец, мир представился ему таким ясным, таким обездвиженным, как стекло. Или студень. Можно было резать ножом и есть. Но нельзя дышать. Это была последняя мысль, которую запомнил Александр Христофорович, когда откинулся на диван.
22 июня 1811 года. Бессарабия.
Ветер шевелил гривы лошадей, перекидывая клочки волос то налево, то направо от шеи.
Наконец-то Бенкендорф был верхом. Когда с полгода нет иных радостей, и эта веселит душу. Русские войска собрались у Рущука, обращенного в опорный пункт, и ждали армию великого визиря.
Александру Христофоровичу пришлось топать сюда пешком вместе со Староингерманландским полком аж из крепости Ловча. Сначала хотели наступать и далеко выбросили пехоту с егерями. Еще дальше конницу. Но у нового командующего – веселого, круглого, хитрого, как турок, – верлеоки Кутузова имелся свой план. И, согласно ему, все силы стянули обратно к Рущуку, подманивая Ахмет-пашу с семьюдесятью тысячами османского войска.
Там, где визирское знамя – конский хвост с золотыми нитями, – не может быть поражения. Ахмет-паша храбр и искусен, он отбивал атаки у Браилова и сберег крепость. На нем благословение Аллаха. Ему одному – доверие султана.
А эти голодные, измученные лихорадкой люди – их всего сорок шесть тысяч – падут на землю от одного колыхания османских знамен. Зачем они здесь? Как пришли сюда?
Это был вопрос. Бенкендорф, например, вел свой полк по чужой, враждебной земле без карт, артиллерии и разведки. Ни одного верхового. Даже офицеры пешком. Как провел? Бог хранил. Но сколько закопал по дороге? Только Бог и знает.
Пришли. Встали. Кутузов вел одному ему ведомую игру с визирем. Своим казался робок, нерешителен. По всем войскам предписал «скромное поведение» с турками.
Не таскать кур, не щипать девок?
Особенно негодовали казаки. Но они же отчего-то особенно боялись одноглазого – себе на уме. Одно око смотрит на здешний мир, другое видит иной. Держись подальше от этого черта!
Воронцов, случившийся с Шуркой тут же – а куда ему деваться, войной за Дунаем накрыло всех, – рассказывал, будто старик тонок умом так же, как жирен телом. Циничен до крайности. И уверен в своей звезде. Еще при матушке Екатерине, в бытность дипломатом в Царьграде, желая повидать султаншу в серале, не задумываясь, объявил: «Я евнух русской императрицы». И прошел, куда надо. Толстяку все поверили. А потом, когда посольство ехало подписывать тот давний мир, двигались по Молдавии медленно-медленно, куриным шагом, потому что Кутузов пустил вперед картографов. Каждая верста пути до султанской столицы легла на бумагу: нам здесь еще воевать…
Пока в армии судачили, как неспор и ненахрапист командующий, тот писал старому знакомцу Ахмет-паше дружеские письма: мол, не пора ли думать о мире? Мол, я болен и устал, а войска измучены лихорадкой. Будто у вас не так?
Не так.
Все знали: русские воюют ради мира. Не ради земель. Все, что взяли в прошлых кампаниях, готовы отдать. Лишь бы развязать себе руки. Бонапарт у ворот.
Выходило, туркам не надо мириться. Чуть-чуть потянуть, и тогда уже с двух концов. Кто первый заговорит про мир, тот слаб. Дави его! Семьдесят тысяч против сорока шести. Свежие силы против потрепанных. Соблазн был велик.
И умный Ахмет-паша, Ахмет – защитник Браилова, познавший вкус вражеской крови, – поддался на уговоры. Пошел вперед.
Тут по войскам отдали команду – готовиться.
Бенкендорфу везло. Он любил рейды. И весь июнь ему поручали с сотней улан и сотней же казаков крутиться у местечка Писанцы – чего только ребята не говорили насчет этого названия, чего только не выделывали с седла, высматривая движение неприятеля.
Двадцатого июня Александр Христофорович принял команду над передовыми постами армии. И тут повалило. Перед зорей ловкие делибаши в красных куртках ворвались в первую казачью цепь. Пошла писать губерния. Лязг сабель. Редкие выстрелы.
Шурка спал. Он всегда хорошо, без нервов, спал перед боем. Кто бы мог подумать: такой дерганый, впечатлительный малый, но близость опасности его успокаивала, точно возвращала к нормальному состоянию.
Итак, спал. Вскочил. Приказал уланам Чугуевского полка: в седла! За рассветным туманом трудно было рассмотреть происходящее.
– Кричите «ура!» со всей мочи!
Делибаши, выскочившие только на пробу, испугались, решив, что за дымкой вся армия. Бросили трепать казаков. Те не удержали коней и врезались в расположение спящих войск с воплем: «Турки! Турки!»
Поднялся переполох, быстро затушенный офицерами. Полки начали строиться, благо и ночевали в амуниции, на тех местах, которые предстояло занять с зорей.
Словом, побудка.
Чугуевцам, которых до этого не пойми за что считали позором молдавской армии – там отступили, там потеряли флаг, там затоптали в спешке офицера, – выпала первая кровь и первая слава. Приободрились.
Отчего-то с Бенкендорфом, давно известным дерзостью рейдов, за них были спокойны. Воронцов потом смеялся: не полки плохи, командиры – козлы!