– Менее всего думал, что найду тебя на смертном одре. – Он уже вступил в дом. Уже бросил скатку из своих вещей в угол. Уже кричал на улицу: – Сенька! Гаврик! Тащите все сюда!
Уже его слуги, зажимая нос, сновали по зачумленной халупе, обращая ее в подобие лазарета.
– Ах ты, старый пес! – Воронцов наклонился над другом и смачно, без гадливости, расцеловал его в заросшие щеки. – Бриться будем?
Не имело смысла вспоминать, как они расстались и что наговорили друг другу.
Миша сам вынес ведро. На печи уже кипела вода.
– Ты в курсе, что один из твоих денщиков помер?
Новопреставленного потащили в сад, отчего воздух в доме заметно освежился.
– Чистых рубах нет, – констатировал Воронцов, перевернув Шуркин скарб. – Наденешь мои.
У него было несколько плиток сухого бульона. Прессованное мясо ломалось с трудом. Но все же Гаврик – мальчик лет пятнадцати, расторопный и неболтливый – сумел растолочь и развести их водой.
Михаил положил другу под спину шинель и посадил на топчане. Он держал железную миску на коленях и кормил Шурку с ложки.
– Сейчас яиц наварим!
Бенкендорф глотал горячую жижу, и ему становилось легче.
– Миша, ты ангел.
– Я знаю.
Сняли повязку. Оказалось, рука уже двигается.
– Слушай, друг, у тебя скоро вши заведутся, – неодобрительно заявил Воронцов. – А бани нету.
С улицы Сенька принес деревянное корыто для стирки.
– Я не младенец.
– Ты хуже.
Его отмывали в шесть рук. По земляному полу текли ручьи грязной воды. Потом Воронцов брил друга. А его слуги занялись едва живым денщиком Бенкендорфа.
– Вот ты меня, чистого и бритого, положишь здесь под иконами, и я преставлюсь, – блаженно сообщил Александр Христофорович, когда ему удалось вновь вытянуться на топчане. – Жоржина написала, что выходит замуж.
– Уже вышла, – лицо Воронцова стало чужим и отстраненным. – Слава богу!
Бенкендорф застонал. Ему хотелось плакать от слабости. Но он не смел. Стыдился Миши.
– Я с тобой сидеть не собираюсь, – бросил молодой граф. – Хочешь помирать, помирай. Но, – он помедлил, – если решишь жить, я тебя отсюда вывезу.
– Как?
– В казацкой люльке.
Тем не менее он еще неделю ухаживал за другом, пока не уверился, что тот выдержит дорогу. А потом сторговал у казаков, хворавших на окраине города, двух еще крепких лошаденок и треугольную сумку на раме, которая крепилась между ними и могла выдержать больного.
В этой дерюжной колыбели Воронцов увез Бенкендорфа из Галаца, поминутно поя хиной и сообщая кучу подробностей о местах, через которые они проезжали. Граф знал их от отца, воевавшего здесь же.
На полпути к Рассевату, где располагался большой вражеский корпус, они ночевали в деревеньке Карацу, подпиравшей развалины римских укреплений. Здесь начинался вал Траяна, тянувшийся от Констанцы до Черноводы. Виднелись фундаменты маленьких крепостей, соединявших эту оборонительную линию.
Воронцов знал, как Шурка любопытен, и прямо в колыбели потащил с собой смотреть руины.