Шурка бы сейчас рухнул пластом. После разговора с Бюловым он был мокр, как мышь. Руки тряслись. И врать стыдно. И правду сказать нельзя. Что за положение! В дверь постучали, и тут же, не дожидаясь разрешения, ввалился Лев Нарышкин. Он воинственно раздувал усы и имел решительный вид.
– Я отправил полк согласно приказу.
Ну?
– Разрешите остаться в авангарде?
Бенкендорф сузил зрачки.
– Думаете, меня убьют и я не верну вам долг чести? Караулить изволите?
Лев заржал.
– Дело знатное намечается. Хочу участвовать.
Он не понимал или делал вид, что не понимает всей опасности. Даже обреченности предприятия.
– Лев Александрович, ну добро я. У меня приказ государя. Но из Бреды мало кто вернется.
– А из Москвы мы как думали возвращаться? – парировал граф.
Да вообще никак не думали. Поехали и все.
Бенкендорф был растроган, тут же попросил прощения за свою горячность в Цволле, был помилован и уселся со старым приятелем за ром. Через некоторое время к ним присоединился Бюхна. Он один знал, что Шурка помирает со страху, но не подавал виду и всячески бравировал грядущей опасностью.
– Хочу на картину!
– Какую картину?
– Сдача Бреды. Веласкеса. Есть гравюра в Зимнем. Куча копий и ключ на тарелочке.
Счастливые люди! Они могли спать и грезить завтрашними приключениями. Но решать предстояло Бенкендорфу. Одному.
На рассвете, отпустив, сколько требовали, воск и выслушивая поминутные уверения Сержа: «Мы погибнем, как герои», – генерал выслал батальон «туляков» захватить плотину для переправы. Французы разбежались, а в форте Гардигсфельд, куда как раз и упиралась дамба, сидел прусский майор Коломб с шестью сотнями своих «партизан». Они тоже пытались освободить плотину, но только перешли по ней и оказались заперты на другой стороне.
– Вы нас спасли!
Случайно получилось.
– Позвольте идти с вами. – Майор принадлежал к тому типу прусских офицеров, которые рыщут в поисках военного счастья и остаются там, где можно себя показать. Маленький, кривоногий, в высоченной меховой шапке с кисточкой и синем гусарском мундире, он сразу делал сто дел, и каждое у него получалось.
– Предупреждаю, мы не в Новую Индию.
– А, – партизан махнул рукой. – Вы из-за фамилии. С детства страдаю.
Забавный человек. Вскоре оказалось, что и полезный. Море знаний, туча хитрости. Прилепился к отряду, так и прошел до Парижа.
– Кавалерия есть?
– Около трех сотен.
– Черт с вами.
Они подружились. 28 ноября передовые части русских вошли в Роттердам. Все повторилось: восторженные толпы, оранжевые знамена. Дальше Бреда легла под ноги казачьих коней, не имея желания защищаться.
Судьба иногда еще в детстве барабанит пальцем по темени. В пансионе Шурка учился чертить. Рука со свинцовым карандашом шла по бумаге твердо. Легко. Где надо, с нажимом. Буквы ложились – от книжных не отличить. Куртины, бастионы, равелины, стенные откосы…
Лучшей из его работ была Бреда – знатнейшая из европейских крепостей. Настало время, и на кончике сабли Бенкендорф преподнес государю этот город. Но даже беглое ознакомление с твердыней вызывало тоску. Стена не подновлялась лет сто: трава, осыпи из-под ног, трещины до фундаментов. Зачем Бонапарт переходил Неман, захватывал Москву, диктовал волю всему миру, когда цитадели у самой границы Франции оставались в небрежении?