Елизавета Андреевна мало прислушивалась к толкам. Но когда муж явился из дворца и сообщил, что завтра им приказано возвращаться в Воронеж, она все же спросила:
– Это из-за меня?
Александр Христофорович махнул рукой:
– Считают, что знакомство с нами дурно повлияло на семью Николая.
– Конечно, дурно! – рассмеялась достойная дама. – Ты рассказал его высочеству о казенных крестьянах. Я посоветовала прогнать обер-гофмаршала. Поедем-ка домой. Надоел мне твой Питер, сил нет!
И они уехали. При чем с каждой верстой до Воронежа госпожа Бенкендорф все больше веселела и приходила в себя. Гарнизонная жизнь одно. Придворная – другое. Первую она понимала. Последняя казалась ей опасной и исполненной всяческих пороков.
Шурка только вздыхал. Он тянул лямку без жалоб. Но хорошо понимал, где на самом деле его место.
Впрочем, и Воронеж оказался недурен, если обжиться. Их загнали в городок Павловск, чье название, будто в насмешку, напоминало о загородной императорской резиденции.
Елизавета Андреевна умела пускать корни: обрастать связями, хозяйством, вещами, слугами. Через месяц дивизионный командир понял: если раньше за ним путешествовали два тюка, то теперь не хватает двух подвод.
– Изрядная женщина, – одобрительно говорил Потапыч.
Она ухитрялась экономить, наладив жизнь с открытым столом и дивизионными обедами. Как? Шурка не вникал, боялся сглазить.
Раз он заметил, что во двор въезжают телеги, сопровождаемые знакомыми с виду мужиками. А барыня, в накинутой на плечи шали и с выставленным вперед, как ядро, животом, принимает груз по описи. Выяснилось, староста из Нижнедевичьего послал гостинцы.
– Ты что, мать, меня с Бравиным равняешь?
Елизавета Андреевна глянула на мужа сердитым оком.
– Я, между прочим, одну телегу из трех забираю. Ты для них и опора, и защита. Пока дивизия здесь, казенных никто не разорит. Посмотри здраво. Ведь твои же дармоеды – капитаны и полковники – сожрут!
Против этого нечего было возразить.
Приспело время рожать. У Елизаветы Андреевны собрались дивизионные дамы. Позвали врача, фельдшера и даже, тайно от мужа, одного конюха-умельца, который ловко принимал жеребят.
Без лишних охов и ахов вся честна компания затворилась в доме, а командир сидел в штабе и изображал, будто подписывает ордера. Он думал, что дело долгое. Ну, часов 12, не меньше. Но Елизавета Андреевна рожала в третий раз и, как сказала потом, боли те же, но быстрее. Хлоп, и все.
Никакой особой слабости или горячки. Крепкое казачье сложение. Через три часа госпожа Бенкендорф уже ходила, распоряжалась и пребывала в каком-то возбужденном недовольстве. Что объяснялось результатами: девочка. Опять! Третья!
Званые и незваные помощники постепенно ретировались, оставив генеральшу одну. Пусть, как хочет, объясняет мужу промах. Он ведь, ясное дело, ждал наследника.
Сказать по совести, Шурка никого не ждал. То ли рассеян. То ли перегружен делами. Ну рожает и рожает. Чего под руку лезть?
Ему сообщили радостную новость. Он побросал ордера и ринулся домой. Уже нашли кормилицу, которая в красном повойнике расхаживала по детской и держала на руках крошечное счастье. А за ней гуськом поспевали сестры Бибиковы и ныли: «Дай посмотреть! Дай посмотреть!»
Отец в отличие от них не испытывал желания заглянуть под атласное одеяльце. Девочка должна быть красивой, это мужчине все равно: лошадь не шарахается – и славно! А вдруг пошла в него? И ресницы, и брови светлые. Моль молью!
– А вот и папа к нам пришел! – радостно возгласила кормилица и поднесла ворох пеленок к генералу. – Ой, какие мы шустрые! Ну дай, дай папе ручку!
Ужас Бенкендорфа усилился, когда из складок ткани выпросталась невозможно маленькая рука с пятью – точно пятью, как у человека – пальчиками. «Она вся такая красная?»
Оказалось, вся. Но и ресницы, и волосы на голове, как у мамы – вороново крыло. Шурка возликовал. Его чадо Господь не забыл раскрасить!
Чмокнув существо в кнопку-носик, генерал отправился искать жену. Чтобы выразить, так сказать, всю глубину и ширь своего восхищения.
Барыня в чулане.
Ну да, скоро обед. Хотя могла бы послать кого-нибудь другого.
– Лиза!