– Никогда не заводи об этом речь.
И успокоилась. Муж сам знает, как правильно.
Однажды Шурка сказал ей:
– Сегодня его высочество задавал мне вопросы о положении казенных крестьян под Воронежем. Я не осмелился солгать. Посмотрим, что будет дальше.
Каких бедствий он опасался? Чьей немилости?
На следующий вечер великая княгиня выглядела рассеянной и грустной. Едва слушала музыку. Не хлопала во время выступления итальянского тенора. Кивала невпопад.
– Мне нужно с вами поговорить, – наконец сказала она, уже привычно беря Елизавету Андреевну под руку и направляясь в Зимний сад.
Тут, между кадками с пальмой и араукарией, выяснилась причина беды.
– Мы хотели жить своим домом. Николя поэтому и выпросил для нас Аничков. Очень тяжело у всех на глазах! А теперь выходит, шагу нельзя ступить. Обер-гофмаршал, наш управитель, князь Голицын в большом доверии у maman и с большим же самомнением. Смотрит на Николя как на мальчишку. Делает нам замечания. Даже публично. Прислугу запугал. И доносит. Вдовствующей императрице. Ведь мы ее любим! Но так нельзя! Каждое наше слово перетолковывают в дурном смысле.
Молодая женщина готова была заплакать.
– Простите меня за эти неуместные откровения. Но мне не у кого спросить. Даже домой написать некому. Мама умерла рано. Нас считают очень дурно воспитанными. Вдруг то, что я говорю, тоже от плохого воспитания? – Царевна уставилась на гостью большими страдающими глазами. – Но мне кажется, так не должно быть. Я не имею права соглашаться. Потеряю дом – потеряю Николя. Он нигде не будет чувствовать себя в безопасности!
Госпожа Бенкендорф помолчала. Чего от нее хотят? Чтобы она осмелилась вмешаться в дела августейшей семьи? Храни Бог! Но эта девочка, такая молоденькая и хрупкая, одна против целого света, за своего дубину Николя!
– Это ваш дом, – твердо проговорила Елизавета Андреевна. – Ваш и вашего мужа. Здесь будут только те порядки, которые вы сами заведете. Вы в своем праве.
Великая княгиня просияла.
– Вы сняли камень с моей души. Я буду требовать нового обер-гофмаршала. Пусть обижаются и говорят нелестно. Я ведь не посягаю на дела, до меня не касающиеся. Но тут не могу уступить.
Вечером Елизавета Андреевна поведала мужу о беседе. Он закряхтел, засопел, заворочался, потом позволил жене взять себя за палец.
– Шарлотта и сама бы так сделала. Просто нуждалась в поддержке. Не смотри на нее, как на наивное дитя. Им с Никсом уже многое пришлось пережить от придворного общества. Пробовали даже внушить великому князю, будто ребенок не его.
Молодая женщина поразилась: зачем? Муж опять повздыхал.
– Заметили, что он привязан к супруге. Значит, ее мнение будет иметь для него вес. Хотели вывести из-под возможного влияния. Дать другое. Более выгодное.
– Любовницу, что ли? – догадалась госпожа Бенкендорф.
Александр Христофорович кивнул.
– Сделать людей несчастными только для того, чтобы ими управлять?
– Только! Со старшим братом это получилось. Хотя он до сих пор в душе любит императрицу.
Елизавета Андреевна лежала с открытыми глазами и не знала, куда деваться от подобных откровений. Но все-таки любопытно.
– И что? Он поверил?
– Кто? – Шурка уже засыпал.
– Его высочество.
Новое кряхтение.
– Закусил удила. Помчался в Вильно. Там перед высочайшим смотром загонял полк до седьмого пота. Чуть не встрял в дуэль. Сам себе заехал палашом по ноге, потом хромал месяц… А она взяла и поехала за ним. И как-то все сладилось. – Муж нашел в темноте лицо Елизаветы Андреевны и чмокнул ее в кончик носа. – Не забивай себе голову.
На следующий день в городе только и разговоров было о внезапной рокировке окружения великокняжеской четы. Голицына убирали. Кого ставили, неизвестно. Царевну обвиняли в упрямстве, капризах, неблагодарности императрице-матери. Будто бы Мария Федоровна, услышав требования снохи, даже взялась за сердце… А уступчивость объясняли только тем, что супруга третьего из великих князей – как-никак урожденная прусская принцесса, и ее просьбы уважают ради союзников.