Читать книгу «Цикл романов "Отблески Этерны". Компиляция. Книги 1-15» онлайн.

– Что там?

– Да ничего, ерунда! Открыл уже! – отмахнулся Паоло, слизывая с пальца выступившую кровь, – Дик, пей первым, как-никак это тебе.

– Подождать надо, – вмешался Йоганн, – сначала поливать немного на свечи. Пусть Четыре Волны будут уносить злые проклятия ото всех нас, сколько б их ни наделали.

– Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько б их ни было, – прошептали Берто и Паоло.

– Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько б их ни было, – добавил Арно.

– Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было, – завершил Дик заклятье, отвращающее беду. Отец Маттео и матушка нещадно ругали старую Нэн, которая надо не надо шептала эти слова и то и дело порывалась засветить четыре свечи. А он-то думал, старое заклятье помнят только в Надоре!

3

В то, что кто-то из запертых в Старой галерее и в самом деле является мерзопакостным Сузой-Музой, господин капитан не верил. Более того, когда слуга шепнул про найденные в комнате Окделла улики, Арамона ни на секунду не подумал, что Ричард и впрямь виноват, но какое это имело значение?! Капитан уже понял, какого дурака свалял, впав в ярость на глазах унаров.

На защиту Его Высокопреосвященства рассчитывать не приходилось – если к Арамоне будут предъявлены серьезные претензии, кардинал его вышвырнет и не чихнет. Найти замену – раз плюнуть. Мало ли в армии офицеров, мечтающих о хорошей кормушке, а вот ему, Арнольду Арамоне, придется ползать на брюхе перед Луизой и тестем, выклянчивая каждый медяк. Нет, расставаться с Лаик капитану не хотелось, оставалось найти виновного, причем такого, за которого никто не вступится, и с позором отправить домой. Арнольд как раз прикидывал, кого избрать козлом отпущения, когда Джок, а может, Джет, Чужой их разберет, сообщил о находке. Ричард Окделл! Лучше не придумаешь!

Доказать Ричард ничего не сможет, улики – вот они. То, что со стороны Колиньяров или Манриков сошло бы за шалость, в случае с Окделлом вырастет в крамолу. Его Высокопреосвященство еще осенью дал понять, что желал бы избежать представления сына Эгмонта ко двору, а если не получится, увидеть его среди последних в списке. Кардинал будет доволен, и о промахах Арамоны никто не вспомнит.

Капитан почти радовался случившемуся, но тут влезли эти горные медведи, а потом и другие! Самым мерзким было то, что и Катершванцы, и Альберто с Паоло были из «нужных» семей, за ссору с которыми Арнольда по головке не погладят. Что делать, было непонятно. То ли отпустить всех и сделать вид, что ничего не случилось, то ли стоять на своем, утверждая, что Суза-Муза – это Ричард Окделл. Осторожность склоняла к первому, гордость – ко второму. С горя Арамона запил.

Капитан сидел в своих покоях, жевал истекающие жиром жареные колбаски и запивал крепленым вином. Он еще соображал, на каком свете находится, и даже (при большом желании) мог подняться, но тинта[75] свое дело сделала – к полуночи море Арнольду было если не по колено, то по пояс. Поэтому, когда в дверь постучали, господин капитан стукнул кружкой по столу и посоветовал незваному гостю убираться к свиньям собачьим. Незваный гость расценил совет по-своему, дверь распахнулась, и на пороге возник отец Герман в заляпанных грязью сапогах и мокром плаще.

Бросив перчатки и хлыст на стол, олларианец скрестил руки на груди и пристально посмотрел на Арамону. Будь капитан в порядке, он бы под взглядом священника съежился и принялся бормотать какую-нибудь чепуху, но Арнольд был пьян, и поэтому гавкнул:

– Чего нужно?

– Вы пьяны, капитан, – жестко сказал клирик, – и пьяны безобразно. Сейчас вы ничего не соображаете, поговорим завтра. – Олларианец подхватил перчатки и собрался было выйти, но Арамона, которому вдруг понадобился собеседник, счел уместным поддержать беседу.

– Да, – изрек он, – я, ик, пьян… Но у меня, ик, есть причины. – Капитан еще раз грохнул кружкой об стол. – Эта сволочь… Суза-Муза… покусилась, ик, на мою честь!

– На вашу честь? – тонко улыбнулся клирик. – Вы отнюдь не похожи на даму, тем более способную вызвать желание у графа.

– Разрубленный Змей, – проревел Арамона, – вы что, с крыши грохнулись? Этот гад украл мой, ик, орден и мои, ик, штаны. И повесил, ик. В трапезной!

– Значит, вертелом дело не кончилось? – кивнул священник. – Я так и думал… Итак, вы празднуете воссоединение с вашими многоуважаемыми панталонами? Не смею вам мешать.

– Змеюка, – укоризненно пробормотал Арамона, у которого ярость сменилась жалостью к своей персоне, – как есть, аспид. Никто меня не понимает… Только б в душу плюнуть… А эти шестеро, чтоб им… Так хорошо, ик, все было. Поймал я этого, ик, сыночка… И Его Прио… приовсященство хотел… А тут эти… шестеро! Врут ведь… Все мне врут… А Суза-Муза… И маршал, ик, еще… При всех… Никто меня…

– Прекратите ныть и отправляйтесь спать.

– Нельзя, – неожиданно твердо произнес капитан и хитро посмотрел на Германа: – Я, ик, на службе. У меня шесть арестованных крамольников. Надо устроить, ик, допрос. – Капитан попробовал встать, но зад не желал отрываться от кресла. – Тогда пусть, ик, приведут их сюда. Они, ик, в Старой галерее.

– В Старой галерее?! – Ирония и равнодушие с лица священника исчезли в мгновение ока. – С ума сошли?! Осел! Кого вы там заперли?!

– Я вам не осел, – поднял толстый палец Арамона. – Я, ик, капитан королевской гвардии! А запер я преступников! Этого, сына Эгмонта, запер и этих, как их…

Но отец Герман уже не слушал. Священник, как ошпаренный, выскочил из Арамонова кабинета, только дверь хлопнула. Арнольд некоторое время смотрел вслед исчезнувшему гостю, потом помянул Чужого с его тварями и потянулся было за кружкой, но передумал, осоловело захлопал глазами и повалился головой на стол, счастливо миновав сковородку с уцелевшей одинокой колбаской. Раздался оглушительный храп.

4

Таким отца Германа унары еще не видели. Мало того, что священник был хоть и в черном, но вполне светском платье, он был бледен, как полотно.

– Что здесь было?! – Глаза олларианца остановились на Паоло. – Что вы видели?

– Ничего, – отважно соврал кэналлиец, старательно заслоняя остатки пиршества и слегка захмелевшего Дика. – Совсем ничего.

– Ничего? – На лице клирика недоверие боролось с облегчением.