— Постой! — окликнул я девушку.
Приходилось кричать. Ни черта не было слышно из-за шума автомобилей, дождя и грозы.
— Да не беги ты!
Поравнявшись с девушкой, я схватил её за плечо.
— Отстань! — Аня дернулась, стряхнув мою руку.
— Что значит, отстань?
— Это значит, не трогай меня!
— Объясни, что случилось.
— Ничего!
Луконина ускорила шаг. Теперь она почти бежала по тротуару. Расталкивала локтями проходящих мимо людей и не обращала внимания на гневные крики, сыпавшиеся ей в спину. Её летняя майка и шорты промокли насквозь. Волосы слиплись, превратившись в бесформенные сосульки. Вода ручьями бежала по её лицу, шее, открытым плечам, блестела на голых ногах, скатываясь прямиком в расшнурованные кеды, которые хлюпали и шлёпали, утопая в грязных потоках. Аня неслась по вечернему городу. Она энергично размахивала правой рукой, не всегда попадая в такт своим частым, чересчур широким шагам, а в левой держала соломенную шляпу, прижимая её к груди и прикрывая от ветра, словно ребёнка.
Я с трудом поспевал за Лукониной. Бежал, матерился, отплёвывался от воды, убирал со лба волосы, терял Аню в толпе, вновь матерился, искал её взглядом, не находил, бежал наугад, видел её и снова терял. Я бежал и чувствовал, как тяжелеет одежда, как разваливаются швы на кроссовках, ругал себя за то, что забыл в рюкзаке куртку и дождевик, понимал, что ненавижу этот многолюдный город, этот день, эту дурацкую поездку. Ненавижу Аню, которая обиделась на меня неизвестно за что. Ненавижу Воронцова, который вместе со своей тупой собакой отправился в тёплую сухую квартиру. Ненавижу Ольгу, которая затеяла эту идиотскую, никому не нужную борьбу и позволила себя убить. Ненавижу себя за подобные мысли, ненавижу прохожих, ненавижу людей, которые стоят где-то там на площади, ненавижу весь мир и больше всего в этом мире я ненавижу Мириам, из-за которой всё и пошло наперекосяк.
Силуэт Ани мелькнул в толпе. Девушка повернула с проспекта и устремилась направо, как и говорил Воронцов. Я побежал вслед за ней.
Вскоре у тротуаров я заметил полицейские автомобили. Их было много. Очень много. Людей тоже становилось всё больше, и где-то вдалеке раздавался рёв, напоминающий бушующий океан. Среди прохожих начали попадаться люди с плакатами и транспарантами. Кто-то нёс таблички с лозунгами вроде «Сорвём с оборотня погоны» или «Убийцам не место во власти». Другие держали фотографии. Это были фотографии Ольги, перечёркнутые чёрной лентой в правом нижнем углу. Все эти таблички и речевки казались мне до отвращения пошлыми.
Повсюду кричали. Уличный шум смешался с грохотом бури, и всё вокруг стало громким, слишком громким, до боли громким. Каждый выкрик, каждый грозовой раскат — словно удар по уху. Казалось, барабанные перепонки не выдержат, лопнут, и из ушей тонкими струйками засочится кровь.
Аня петляла в толпе и постоянно пропадала из вида. Лишь когда мы оказались у площади, где невозможно было протолкнуться, я нагнал Луконину, схватил её за плечо и развернул к себе.
— Хватит! — закричал я. — Хватит бегать! Не дергайся!
— Отпусти!
— Я сказал, не дергайся!
— Я буду кричать!
— Кричи! Кто тебя здесь услышит?!
Луконина набрала полную грудь воздуха. Хотела было заорать, но тут её кто-то толкнул. Издав нечленораздельный звук, Аня споткнулась, взглянула на меня с обиженным видом, а потом вдруг взяла и расплакалась, словно маленькая девочка.
Я прижал её к себе. Наклонившись, спросил:
— Почему ты злишься? Зачем убежала?
Ане понадобилась минута, чтобы прийти в себя. Она посмотрела на меня опухшими, раскрасневшимися глазами и сказала:
— Вы бросили меня!
— Что?! Никто тебя не бросал!
— Бросили! И ты, и Андрей! Вам наплевать на меня! Наплевать на Ольгу! Наплевать на то, что здесь происходит!
— Если бы это было так, я бы не бежал за тобой через весь город.
— А толку?! Что толку?! Прибежал? Молодец! Очистил совесть? Думаешь — этого достаточно?!
— Чего ты хочешь?! — начал закивать я. — Чтобы я стоял здесь?! Требовал отставки вашего министра?